Как-то, помнится, прогуливаясь по пустынному детскому пляжу, мы обсуждали с одним небезызвестным человеком проблему субъективности читательского восприятия. И задались, казалось бы, праздным вопросом: а сколько лет той, о которой поют:

Очи чёрные, очи страстные,
Очи жгучие и прекрасные,
Как люблю я вас, как боюсь я вас,
Знать, увидел вас я в недобрый час…

И пришли к неожиданному, но неоспоримому выводу: поставленный вопрос — не что иное, как тест: «натурал» убеждён, что девушке как минимум восемнадцать; эфебофил скажет, что ей тринадцать-четырнадцать; педофилу же грезится, что героине известного романса нет ещё и одиннадцати…

Если порыться в архивах, можно установить биологический возраст особи, вдохновившей автора этих строк, хотя это никак не изменит картины, которая рисуется в воображении слушателя, — каждый волен воспринимать текст так, как настроены струны его души. С другой стороны, ни для кого не секрет, что чувства многих известных поэтов были окрылены не вполне половозрелыми музами, — оставим это на откуп любителям исторических сенсаций. Пусть докопаются, про кого, например, Василий Жуковский написал:

Я музу юную, бывало,
Встречал в подлунной стороне,
И Вдохновение летало
С небес, незваное, ко мне…

Поэт Юрий Ветта не скрывает — навещающие его музы поголовно несовершеннолетние — ни одна из них не имеет общегражданского паспорта. Зато имеет то трепетное начало, которое не регламентируется возрастом, — то жгучее, нежное, влажное и ароматное сокровище, что вдохновляло, вдохновляет и будет вдохновлять поэтов. Несмотря на противозаконность означенной связи — но разве у музы спрашивают год рождения!

Местами Юрий Ветта напоминает мне Есенина, местами Шафутинского — но на каком бы уровне ни находилась в данный момент — в отдельно взятом стихотворении — эстетическая планка автора, человеческие порывы его предельно искренни, если не сказать, по-детски наивны, а слёзы горячи и прозрачны. Это подкупает — не сомневаюсь, что многие откроют в стихах этого «последнего романтика» своё смутно ощущаемое, но покуда неизречённое. Невыплаканное в видавшую виды подушечку…

Аннабель Ли (Annabel Leigh)
Владимиру Набокову

Мимозовые заросли в ознобе,
Пила трава медвяную росу,
Настоян запах девственный на сдобе,
Я расплетаю тёплую косу,
Под лаской вожделенна неизвестность,
Болезненные судороги ног,
Кораллово-отзывчивая бездна,
Ладонь ютила пламенный цветок…
Когда рука моя нашла, чего искала,
Ты вздрогнула и вся затрепетала,
И длань мою коленками прижала,
И дрожь волной по телу пробежала.
Со странной ясностью была на фоне неба
Ты вся обнажена и благолепна,
Ты вся, как быль и сказочная небыль —
Огнем любви охваченная Геба:
Русалочья мечтательность на лике,
Отрывистый в отклоне взмах кудрей.
Луны и звёзд размазанные блики,
Трава измята, колется репей.
Питался я раскрытыми устами,
Вложив в твою ладошку скипетр свой,
И море целовалось с берегами,
Смотря на нас с тобой, на нас с тобой.
Да, были этой поздней ночью с нами
Любовь, мечта, отрада и покой,
С наглаженными морем ты ногами.
Увижусь ли когда-нибудь с тобой?..

Наяда

И видел я, как на берег пустой,
Сбежала ты — легка и обнажённа,
Сквозь объектив — особо приближённа —
Была ты боголепна чистотой!
Игралась ты, плескалась и резвилась,
И время замирало на часах,
И солнышко заметно утомилось,
В белесых отражаясь волосах.
Ещё бы миг — я б нервно пролил семя,
Но ты нырнула в озеро, в закат,
И навсегда остановилось время,
Запрятанное в фотоаппарат…

В тебе всё то, к чему стремится
Моя озябшая душа,
Тебе одной — мои страницы,
Последний скрип карандаша,
Мои последние надежды,
Последний мой земной порыв,
И взор сквозь смеженные вежды,
И сердца трепетного срыв,
Тебе — последние стремленья,
Последний сердца монолог,
И с болью душеизъявленья
Порой невыправленный слог…

Я так хочу к тебе, родная,
И, ощущая хрупкость плеч,
В свои объятья пеленая,
На ложе ласкою увлечь,
И, аромат вдыхая детства,
Тебя раздеть, душа моя.
Таясь за искоркой кокетства,
Ко мне стремится плоть твоя,
Сочится каплями желанья
Припухлый детскостью мысок,
Моё лолитвенно закланье,
Уста, впивающие сок,
В огне — и я тебя целую,
Ты вся моя, о, боже мой!
Я язычком тебя балую,
Иди за мной — к себе самой!
Иди за мной, моя малышка,
Учись, учись меня любить!
Не бойся быть влюбленной слишком —
Нельзя чуть-чуть влюбленной быть!

Гуляя в парке обнаженном,
С глазами полными от слез,
Ты вся была завороженной,
Осенней прелестью берез…
И наша встреча — не случайна,
Я вслед тебе от дома шел,
В тебе таилась детства тайна,
Мой детства срок — давно прошел.
А потому, болея в тайне
Нимфетолепсией души,
Я в чаще сквера, как для лани,
Силки построил — шалаши,
В которых день за днем нимфетки,
Резвились, весело туся,
Порой вели себя кокетки,
Как, право, девочкам нельзя…
Про наблюдения не зная
Мои под кронами дерев,
Глядишь, одна, а там другая,
Одежды сбросит, стыд презрев…
Я задыхался — вожделенье
Гасило вмиг рассудок мой,
И сквозь душевное томленье,
Я брел сомнамбулой домой,
Где перечитывал тетрадки,
И вновь, и вновь считал грехи,
И в полупьяной неге сладкой,
Свои вынашивал стихи…
А ты, ища уединенья
От посторонних тусклых глаз,
Боялась первого волненья,
Что в книге встретила не раз —
В той самой, что взяла с собою,
Чтоб в одиночестве прочесть
О том, как в игрищах с судьбою,
Всё неучтенное — учесть,
Ты обнаружила шалашик,
Чуть-чуть присев, легко вошла,
И я был просто ошарашен,
Как ты легко мне в руки шла!
Ты прилегла, согнув коленки,
Забыв подол одернуть ниц,
И заиграли все оттенки,
На щечках спелых ягодиц,
Под нежно-тонкой тканью кружев —
О, это детское бельё! —
Мне каруселью память кружит
Воображение моё…
Над каждой новою страницей,
Ты восклицала «Ох!» и «Ах!»,
И плоть, уставшая томиться,
В душе усиливала страх…
Ты ж ножкой дрыгала ретиво,
Внимая шелесту страниц,
И отбивалась шаловливо
От косы трогающих виц…
И вот я вышел из укрытья,
Слегка присев, в шалаш вошел,
Ища запретного соитья
С ребенком — что нехорошо!
Ты встрепенулась, бросив книжку,
Подольчик сжала между ног,
Я о тебя, мою малышку,
Заветный плоти зуд зажег…
«Ло-ли-та» я прочел, и звуки
Слились в единый сладкий звук…
Да, так мои познали руки,
Пожатье нежных детских рук
Что было далее — то тайна,
Сие познанье — не для всех!
Напомню, как бы так, случайно:
Соитье с детством — сладкий грех.
В мечтах мы не маниакальны,
Мы не насилуем — мы жнём,
А потому многострадальным
Зовем тот мир, где мы живём,
Живём, таинственно неслышны,
Не в силах вынесть тяжкий крест,
В соитьи с детством — третий лишний,
Здесь нет уже вакантных мест,
Здесь нет билета посторонним,
Здесь лишь единый первый ряд,
Вам не услышать, как мы стонем,
Почуяв нежный детский взгляд!
Мы в каждой есть судьбе девичьей,
И обойтись без нас — нельзя,
На вас похожи без отличий,
Лишь входим первыми, скользя…

И плоть вонзалась в плод тугой
Легко, умело,
Была ты юной и нагой,
И кровь алела.
На простыне остался след,
Любви закланье.
Твои неполных — сколько лет? —
Таят желанье.
Моя горячая струя —
Во влагу лона.
Конфетка сладкая моя —
Шепчу влюблённо…

Очарованием нимфетства
Я наделял твои черты,
Но от затравленного детства
Всего лишь убегала ты.
Ты состояла из улыбок,
Слегка изогнутой брови,
Орфографических ошибок
И зуда в холмике любви.
Откуда происходят дети
Ты разузнала от подруг,
А разучить уроки эти
Помог семьи заклятый друг,
С которым, встретившись однажды,
Любовь крутила пару лет,
И, утоляя плоти жажду,
Ты познавала мрак и свет.
Да, ты тогда училась в третьем,
Уже заканчивала класс,
И я тебя у школы встретил,
Когда мотала классный час.
Малышка в беленьких колготках
И алой лентой в волосах —
Ты для меня была находка!
Застыло время на часах,
Нимфетолепсия — наука,
Где главным органом — рука
Прикосновеньем паука
Ползёт, не издавая звука.
Нимфетолепсия — истома
И блошки радужной слюны,
Моя молитвенная кома,
Мои лолитвенные сны,
Моя награда, карта детства,
Мой ангел, демон, дьявол, бес,
Единоправильное средство,
Путеводитель в край чудес,
В страну бантов, косичек, чёлок,
Ужимок, взглядов, тайных встреч —
Преступно краток, честно долог
Стремлением любовь сберечь,
Всё то сберечь, что с нами было,
И, память грешно теребя,
Осознавать, как это мило —
Нимфеток ласковых любя,
Идти по жизни к новой вере,
Звеня натянутой струной,
Всё знать на собственном примере,
Постичь всецело рай земной!
…Сперва спросила сигаретку,
Потом узнала, где живу —
И я, запав на малолетку,
Уже домой тебя зову.
И вот уже ко мне стремится,
Твоя податливая плоть,
О, да простит меня Господь,
Не мог я в крошку не излиться.
Я целовал тебя забвенно
И взял стремительным броском,
Да так, что стержень мой мгновенно,
Заныл под розовым мыском!
Сдержаться, право, невозможно —
О, как мне сладок этот зуд —
Излить себя неосторожно
В волшебный девичий сосуд!
Как ты была великолепна,
Как непосредственна, нежна,
Непостижима! Боголепна!
На веки вечные нужна
Душе моей, моей болезни,
Единой в таинстве с тобой,
О, миг волшебный, не исчезни,
Вовеки длись, зовись Судьбой!
Пускай неправедно осудят
За запрещенную Любовь
Со мной навечно детство будет,
Воспламеняя в жилах кровь,
Моя, я знаю, карта бита,
Но всё ж добавлю, не шутя:
Мне в детство щелочка открыта,
Туда, где задиком крутя,
Журнальчик модный не прочтя,
И чушь какую-то плетя,
И по-мальчишечьи свистя,
В одном носке, коленка сбита,
Ко мне бежит моя лолита
Моё прелестное дитя.
…У нас всё будет шито-крыто!

Изнемогая от желанья,
Презрев запретное «нельзя»,
Я мял цветок в преступной длани,
И перст в бутон вводил скользя.
И, раскрывая ноги-крылья,
Горя на медленном огне,
Ты задыхалась от бессилья,
Но силу черпала во мне.
Ты так нежна и так невинна,
Сгорая пламенем в груди,
Ты знала, что любовь взаимна,
Что счастье наше впереди.
Иного ты не знала средства,
И, простирая ноги ввысь,
Ты мне распахивала детство,
Мою обгладывая жизнь.

Соблазн прекрасных демонов, лолит,
Чреват, увы, безумием страданья,
Но тяга эта — вера, монолит,
И, может быть потомкам в назиданье,
Признаюсь: этот грех неизлечим,
Он и преступен, и всерьёз опасен,
Непосвященным всем — неразличим
И этим он таинственно прекрасен.
Прекрасен эстетически и вне
Замедленною съемкой объектива,
Всем тем, что часто грезится во сне
От слайда цвета к тени негатива,
Всем тем, что передать способен слог,
И тем, что передать, увы, не может
И пусть сие укрыто за полог
Того, что сердце горько-сладко гложет…

Где вы, о, милые лолки?!
Сон, уходить не спеши —
Я собираю осколки
Нежно-мятежной души.
Где вы, косички и челки,
Бантики, ланьи глаза?
Где вы, о, милые лолки,
Сколь и доколе нельзя
Вас, уводя в неизвестность
Вслед за своею мечтой,
Вашу испытывать честность,
Тайною жить непростой?
Сколь же возможно томиться,
В сердце любовь хороня?
Как осторожно открыться,
Каждую — полоня?
Сколько ещё междустрочно,
Маяться мне взаперти,
С вами встречаясь заочно,
На перекрестках сети?

Рельсы-рельсы, шпалы-шпалы,
Ехал поезд запоздалый,
Ты легла на верхней полке,
Ты глядела взглядом лолки.
Вижу, нет на свете краше,
Охмурю твою мамашу
Поэтической тирадой
И харизмой, и бравадой,
И брутальностью мужской,
И вселенскою тоской —
С подступающею рвотой
Закручу роман с Шарлоттой,
Доступ к лолке получу,
Ах, как я её хочу!
Гладить нежного ребенка,
Слушать, как смеется звонко,
Щекотать ложбинку паха,
Замирать душой от страха,
И неистово лаская,
Завлекая, увлекая —
Жить, чтоб днями и ночами
Проросла в меня корнями,
Чтобы щечками алела,
Чтоб любила неумело,
Чтоб от страсти воспарила,
И стыдливо приоткрыла
И уста, и устьице —
Всё у нас получится…
Вдруг гудок! И слышу я —
Это станция моя!
Задремал и замечтался,
Вышел. Поезд с Ло умчался…

Бледно-молочно болел и рыдал,
Нимфетолепно выискивал прочих,
Сладких, дурманящих, словоохочих,
Взгляды-тирады на шейки кидал,
Изнемогал от разлуки и лжи,
Весь подозрителен, алчен и тёмен,
Звал и гадал, по ночам ворожил,
Глупо доверчив и тем — бесподобен,
Верил, влюблялся, старался беречь,
И зарекался не обрюхатить,
Звуки струны не умея извлечь,
Не представлял, где кончается тратить
Жизнь на упрямо-любимую Ло!
…Ло рифмовала себя с «борохло»…

Мерно бодая бархат коленом,
Вся состоящая из электричества,
Тихо смиряюсь под ласковым пленом,
Ты навсегда уж мне — Ваше Величество!
Ты — золотое мое Одиночество!
Леди-Зима моя, Лолочка-Лето!
Ты мне пожизненно — Ваше Высочество!
Муза, родившая душу поэта!
Ты — мои грёзы, мои сновидения,
Жизни ничтожество, смерти величие,
Вдох родникового вдохновения
Из чистокровного небезразличия!

Болеть тобой, мой Бог, как я смешон
С оборванными струнами души
Играю. Но разбег мой завершен,
И с тем молю: не надо, не пиши!
Забудь о том, что жаждала сказать,
Достаточно вины и лжи пощёчин,
Тебе меня уже не наказать,
Я сердцем в наказании упрочен!
Болеть тобой — я выбрал этот крест,
И тем обожествлять благословенно
Любовь к тебе — коленопреклоненно —
Любовь, что так похожа на инцест…

Кормил с руки я стаю клавиш,
И думал в тишине ночной,
Что ты уйдешь и мне оставишь:
«Bye, Lo:)» — помадою губной…
А я с Шопеном в упоеньи,
Украдкой скоротаю ночь,
Душа зайдётся в единеньи,
И мысли унесутся прочь…
Со мной листва затихнет сада,
И шорох полуночных птиц —
Затихнет всё, что мне не надо,
Лишь слышен будет плач страниц
Тех нот, что я перелистаю,
Пока не догорит свеча,
Зачем же снова я мечтаю
Коснуться твоего плеча?
Бред! Всё, что было, не поправишь,
Как след помадою губной…
Кормил с руки я стаю клавиш
С Шопеном в тишине ночной…

Истерзанного сердца монологи
Одною нескончаемой строкой,
Души чуть приоткрытые пологи,
В которых наше лето над рекой
И жаворонка трель, и запах мяты,
И ласки, и слеза глаза в глаза —
Мгновенья эти суетно изъяты,
Твоим забвеньем. И моя стезя —
Истерзанного сердца монологи
Одною нескончаемой строкой,
Души чуть приоткрытые пологи
Дрожащею написаны рукой…

Белой ночью тополиный,
Чуть кружа, летает пух,
Я иду дорогой длинной,
Мрачен, грустен, слеп и глух,
Пьян до выворота глаза,
До изжоги в требухе,
Эх, печаль моя, зараза,
В искореженном стихе,
Потерял я всё на свете —
И надежды, и мечты,
И мечтаю о стилете
Под ребро — мечты просты
Загулявшего повесы,
Тополиный веет пух,
Кружат, кружат, словно бесы,
Ночью сонмы белых мух,
Белой ночью всё родное,
Каждый кустик приютит,
Сердце бедное, больное,
Что так жалобно скулит,
Я от вас от всех укрою
В этот самый белый пух.
Или глубоко зарою
Под словесною игрою:
Мрачен, грустен, слеп и глух…

Разлилась-разлелеялась
По лугам вода вешняя…
Ты ждала, ты надеялась,
Золотая, сердечная,
Ты страдала, родимая,
Горевала, душевная,
Изнывала, ранимая,
Тосковала, волшебная!
И катилися слезоньки,
Да по щечкам, по девичьим,
Словно ранние росоньки,
Будто чьи-то — да все ничьи…

В который раз выкладываешь вещи,
Знакомишься с причудами ключей,
И кажется, вся комната трепещет,
Назад минуту в ней я был — ничей.
Ты уходила, странная, куда то,
Звонила ниоткуда — полный бред.
Что это было? Памятная дата,
Где мне так не хватало сигарет.
Я видел страшный сон сегодня ночью,
Ты так же, как тогда, бежишь во тьму,
И я бросаюсь вслед, не зная точно —
Найду ли, догоню ли, обниму?..

Без тебя одинокие ночи,
Без тебя бесконечные дни,
Верным сердцем усвоены прочно.
Глаз твоих голубые огни —
Лишь к тебе устремляется сердце,
О тебе изболелась душа,
Мне в ладонях твоих отогреться,
Ах, как хочется, еле дыша!
Счастье — знаю — в тебе затаилось,
Но болезнью разлука легла
Между нами. И жизнь надломилась,
Розой из… голубого стекла.

Где вы, глаз золотистые топи?
Где судьбы золотая пора?
Не вчера ли я молодость пропил?
Потерял не себя ли вчера?
Не вчера ли обрушилось небо
В глаз моих одинокую синь?
Не вчера ли заменою хлеба,
Задурманилась в сердце полынь?
Не вчера ли, бредя по задворкам,
Напороться мечтая на нож,
От любви к заколоченным створкам,
Я пришел, запинаясь о ложь?!
Не вчера ли от жизни осталась
Бесконечно скулящая боль,
Та, с которой сроднилась усталость,
Ибо рока проиграна роль…

Я всегда опасался извне заболеть паранойей,
Я всегда опасался извне шизофреником стать,
Я душой понимал — мне не вынести бремя такое,
Но меня всё сильнее влекла ненормальности тать.
Всё, что паранормально, меня с детства к себе привлекало,
А нормальное вмиг навевало на сердце тоску —
И взросла сквозь меня незаметно, ни много ни мало
Моя тайная страсть к обнаженно-тугому мыску.
Я болею, но странное дело, я выгляжу бодро,
У меня в голове поселилась ещё голова,
Я хожу, озираясь — мне всюду мерещатся морды,
Морды шепчут мне в уши ужасно дурные слова.
Мы с моею второй головою вступаем в беседы,
А противные морды нарочно морочат меня,
Мы с моею второй головой укрываемся пледом,
Чтоб не видеть тех морд и не слышать их день ото дня.

И память словно опиум вдыхая,
В болезненной улыбке кривлю рот,
И вижу прошлых лет круговорот,
И вновь таюсь за рифмою стиха я.
Я вижу старый домик, юный клен,
Себя листом, оторванным от ветви,
Я вижу Ло, что в безвозвратном детстве,
Ту самую, в которую влюблен,
И, всматриваясь в прожитую жизнь,
Я вижу с болью, с искренностью света,
Что я остался в тех осколках лета,
В которых глаз её родная высь!
Да, я остался там, на той траве,
В переплетеньи рук, судеб сплетеньи —
Остался там. А здесь блуждаю тенью,
Завистливою притчею в молве…
Да, я остался там, на том листе,
Что кем-то перелистнут и зачеркнут,
И больно, но глаза уже не мокнут.
Не те глаза. Давно уже не те…

Вечер был прохладноват,
Боль — французскими духами,
Мыслей бред — витиеват,
Облака неслись верхами.
Я болел тобой, болел,
Изрыдавшись письменами,
Угасая, тихо тлел —
То разлука между нами.
Сердце маялось в груди
И душа рвалась на части
От убийственной напасти —
Времени, что впереди…

Где-то кто-то верит в чудо,
Мне не верится, увы,
И душевная простуда
Давит злобою молвы.
Жизнь тетрадною строкою,
И осколки лолки в ней,
Бродит память над рекою,
Ворошит потоки дней,
Оборвавшихся… Листами
Будет мой усеян путь,
Разведенными мостами
К Ло, которой не вернуть.

Веселой бездной сумасшедшего пассажа,
Сбивая с ног читателя порой,
Я спрятался за маской эпатажа,
Но редко забываюсь за игрой.
На самом деле я уныл и скучен,
И соткан весь из прелестей лолит,
Хоть телом строен, но душою тучен —
Таков мой торпедированный вид.
Уроки те, что я учил по жизни,
С годами давят тяжестью плиты,
И места нет в неласковой Отчизне,
Где сбылись бы волшебные мечты…

Как много нервных окончаний,
Любви познал я, и не раз
Я душу жег о взгляды ланьи.
Я доверял обёрткам фраз,
И рук взлетающих объятьям,
И даже клятвам на крови,
Но как иначе мог понять я
Свою историю любви?
И от ожога до ожога,
От боли к боли вновь и вновь,
Меня вела моя дорога —
Моноспектакль про любовь.
Я с ним болезненно смиряюсь,
Живу, смеюсь, играю роль,
Так, ничему не удивляясь,
Я ежечастно собираюсь
В свою последнюю гастроль.

Голубизною глаз напиться,
И платья окунуться плен,
Бежать, нырять, влезать, стремиться —
Войти меж девичьих колен,
Глотая губ изнеможенье,
Ползти как можно дальше в глубь…
Прости моё воображенье,
И просто тихо приголубь.
Стихи мои моей болезнью
Едины — таинством, тобой,
Извечной жаждой упоенья,
Что увлекает за собой…
Но без тебя не взвиться в небо,
И от разлук едва дыша,
Я быль свою сменил на небыль,
На времени унылый шаг…

Стынет кровь, постель измята,
Сброшен таинства покров,
Здесь любовь не виновата,
Виновата сила слов…
Ты была невинной крошкой,
Недотрогою была,
А сдалась и стала кошкой,
Раскалилась до бела,
Сок течет — раскрыта настежь,
Дверь — заветные врата,
Нечет-чет — и в ритмы страсти,
Устремляется мечта!
Соль на коже, стынут чресла
Под изливом сладких слёз.
Кто на ложе — интересно?
Скрыто — мистикою грёз…

Ночной разговор с Локисом

Увы, не всё биографично
В моих написанных стихах,
А большее — аллегорично,
Но правда кроется в грехах,
Что я описываю кратко,
Порой надрывно. Но легко
Ложусь на девичью кроватку,
Вонзаюсь в лоно глубоко,
Своей распущенностью чресел,
И сладким зудом булавы
Я страшен вам и интересен
Познаньем девственной плевы!
Я эту страсть возвел в науку,
Из самых светлых детских грёз,
Душевно-сладостную муку,
Я вам в поэзии принёс!
И доведя до совершенства,
Порой травмирующий слог,
Я увожу вас в рай, блаженство,
В экскурсию меж детских ног!
Я приглашаю вас сердечно,
На берега иной Земли!
Здесь царствие Плевы, здесь течно…
Алёша! Или вы ушли?..

Отвечаю: нет, я не ушёл. Просто отвлёкся немного, задумался. Пытаюсь в ответ зарифмовать поток сознания — точнее, поток бессознательного, вглядываясь, как замысловато лижет пламя догорающие угли в камине, — это сродни тому, как ловишь за хвост ускользающее сновидение, — скорее, скорее, надо успеть записать, пока жива форма огненного языка…

Ответ Юрию Ветте

Когда в компанию одиннадцатилетних
Ныряю я знакомиться, тусить,
Тупить, острить, заигрывать, косить
Под мальчика, что робок и безус,
Мусолить вдоль залапанные сплетни
И поперёк засаленные бредни,
Я зондом возбуждённым языка
И с воспалённой опрометью глаза
Внедряюсь, пробую, пальпирую на вкус,
Имея целью выяснить, кто знает
Не понаслышке, но наверняка
Была в постели, трогала, играла,
Вставала так и этак, раздвигала,
Ласкать давала и сама ласкала —
Которая из них любовь познала —
Установить пытаюсь априори
Ту девочку, что пробовала море
И качку разучила наизусть…

Пока мы наперегонки с США боремся с педофилией и усиливаем уголовную ответственность за растление несовершеннолетних, в Старом Свете приходят к осознанию, что эпоха сексуального мракобесия заканчивается — пора сбросить вериги ханжеской морали и признать, что дети хотят секса. И мы должны дать им его. Не просто позволить всё, что угодно, но культивировать цивилизованные формы сексуального взаимодействия с подрастающими малышами…

В самом деле, воспитывая ребёнка, мы учим его языку и счёту, прививаем этические и эстетические навыки, следим за его физическим здоровьем. Однако сексуальность малыша — а тем паче не малыша — мы стараемся как бы не замечать. Мы избегаем даже думать о том, что ребёнок является носителем сексуального влечения — сильнейшего чувства, живущей в его маленькой, но растущей, бурно развивающейся душе.

Получается, мы пускаем на самотёк формирование нашего чада на этом весьма ответственном участке «строительства» — нового человека вообще и будущего родителя в частности. Даже самом ответственном — в силу огромного влияния сексуальности на механизмы психологической адаптации, социализации и проч. Но мы слепо полагаем, что чем меньше ребёнок проявляет свою природную сексуальность, тем лучше: значит, время ещё не пришло, и слава богу!

Возьму на себя смелость предположить, что причиной такого отношения к теме — которую считают и скользкой, и неприятной, и щекотливой — является наш взрослый страх, внушённое нам неприятие к этой «мерзости» — что-то думать и тем более рассуждать об этом вслух, ведь любой рассуждающий рискует быть обвинённым в «пропаганде педофилии». Легче установить нормативно, что сексуальность ребёнка находится в зачаточном состоянии и лучше не обращать на неё внимания, тем более что-то тут обсасывать.

В подобном замешательстве пребывает вся западная цивилизация, что имеет самые серьёзные последствия, которые наползают с двух сторон: «проблема педофилии», происходящая от заинтересованных взрослых и «проблема ранних беременностей» (как результата пубертатных сексуальных связей, которые зачастую носят характер промискуитета). Первую пытаются решить ужесточением наказаний для педофилов. Вторую — школьным секспросветом с последующей раздачей презервативов. Помогает чрезвычайно плохо, но ничего другого не предлагается.

Ведь не приведи господь поставить под сомненье моралистическую доктрину осуждения педофилии — доктрину, которую христианская религия веками вбивала в мозги прихожан. Куда уж отказаться от священного права охранять невинность юной поросли — церковь последний оплот на пути дьявола к чистым душам детей наших! Вспомним Жванецкого — точнее не скажешь: что охраняешь, то имеешь и ещё с друзьями делишься; хочешь лося взять, иди в общество охраны природы… Пророческие слова однако — особенно, если вспомнить шквал обвинений в педофилии целого сонма священников католической церкви. Да и православные не отстают, но не об этом речь.

Речь о том, что западная цивилизация панически боится сказать во всеуслышанье: педофилия — это чертовски приятная штука! Или: педофилия — это воистину божественно! Смутно подозреваю, что считают так многие. Но произнести вслух — публично, при избирателях, например, — дураков не находится.

В этой тупиковой ситуации здравомыслия можно было ожидать только от медицины, которая в наименьшей степени зависит от моралистических оценок, ибо она исследует объективные процессы — наука выше морали. И вот — о, чудо! — немецкие учёные-сексологи позволяют себе немыслимую эскападу, сопоставимую разве что с еретическим учением Николая Коперника: в свет выходят две яркие книженции, призывающие родителей без страха и упрёка делать детишкам эротический массаж и поощрять детскую мастурбацию.

Издание, выпущенное подразделением немецкого Министерства по делам семьи (BZgA), называется Love, Body and Playing Doctor («Любовь, тело и игра в доктора»). В тексте без обиняков сказано:

Отцы не оказывают достаточно внимания клиторам и вагинам своих дочерей. Их забота редко обращена к этим областям, в то время как для девочек это единственный способ развить ощущение гордости за свой пол.

Дети часто касаются тел своих отцов, а иногда даже возбуждают их. Отцы должны делать то же самое, — пишут авторы.

Родителям рекомендовано предоставлять как мальчикам, так и девочкам возможность «неограниченной мастурбации»:

Дети должны понять, что у тела нет никаких запретных частей. Тело это дом, которым нужно гордиться.

А начиная с четырёх лет детей следует обучать движениям тела, которыми сопровождается совокупление. С этой целью BZgA выпустило песенник для дошкольников под названием Nose, belly and bum («Нос, живот и попа»), где тексты песенок открыто призывают изучать своё тело и экспериментировать с гениталиями:

Когда я трогаю свое тело, я узнаю, что у меня есть. У меня есть вагина, потому что я девочка. Вагина нужна не только, чтобы писать. Когда я трогаю ее, то чувствую приятное покалывание, — говорится в одной из них.

С 2007 года указанные брошюры уже распространяются в девяти регионах Германии и используются для обучения педагогов детских садов и начальных школ. Примечательно, что пособия рекомендованы к повсеместному использованию даже организациями по борьбе с педофилией, например, German Kunderschutzbund. По словам представителя BZgA Экхарта Шефферa, в процессе работы они консультировались с родителями, учителями, детскими психологами и получили 93% положительных откликов.

Владеющие немецким могут скачать оригинал изданий в формате pdf и вынести о них собственное суждение.

Мне не хочется подробно останавливаться на негативной реакции, которая последовала на это знаменательное событие со стороны моралистов, — пресса уделила основное внимание как раз не инновационному характеру подхода к проблеме, а разного рода гневным обвинениям:

Получается, что государство поощряет инцест, который в большинстве цивилизованных стран считается уголовным преступлением…

Германия, как государство, само начало разрушать семейную жизнь своих граждан, поощряя новый уровень саморазрушения…

Ничего нового: во времена Коперника епископы тоже выступили с яростной критикой гелиоцентризма как опасной богопротивной ереси. Ещё бы, у них отбирают святое — сакральный запрет на прикосновение к детским гениталиям. Мир рушится!..

Глава синодального Отдела по взаимоотношениям Церкви и общества протоиерей Всеволод Чаплин, видя, как величественно он (этот мир) погружается в пучину, предложил срочные контрмеры: «проверить на пропаганду педофилии» романы «Лолита» и «Сто лет одиночества». Вот тут-то я и получил предложение от Пятого канала ТВ ответить на несколько наболевших вопросов. Текст этого офф-лайн интервью я публикую ниже полностью. В программу, которая вышла в эфир в воскресенье, 9 октября, вошла лишь единственная цитата из моего текста, нарочно произнесённая таким тоном, чтобы дискредитировать смысл фразы, убедитесь сами: http://www.5-tv.ru/video/506571/ (начало сюжета на 29-й минуте).

Ваше мнение по поводу обвинений в адрес Набокова и Маркеса?

Это было бы смешно, когда бы не было так грустно. Смешно, потому что протоиерей Всеволод Чаплин не понимает простой вещи: первой книгой, которую стоило бы «проверить на педофилию», является Библия. Стоит напомнить ему цитаты из «Песни Песней» Соломона (8):

8 Есть у нас сестра, которая еще мала, и сосцов нет у нее; что нам будет делать с сестрою нашею, когда будут свататься за нее?
9 Если бы она была стена, то мы построили бы на ней палаты из серебра; если бы она была дверь, то мы обложили бы ее кедровыми досками.
10 Я — стена, и сосцы у меня, как башни; потому я буду в глазах его, как достигшая полноты…
(Источник: http://krotov.info/library/bible/ru/25_pesn.html)

А грустно потому, что он не одинок в своём подходе — отец Всеволод Чаплин выражает мнение тех, кто надеется и пытается построить гармоничное общество через введение запретов. Я совершенно убеждён, что единственный путь к гармонии лежит через повышение культурного уровня всех нас: больше читать, больше размышлять, больше обсуждать. И вот когда мы станем более просвещёнными, можно говорить о том, чтобы нам больше разрешали. Но это трудный и долгий путь…

Ваше мнение — стоит ли вводить в школах сексуальное воспитание?

Безусловно, стоит. Только делать это у нас пока некому. Начинать нужно с подготовки педагогов-психологов по сексуальному воспитанию. Кроме того, необходимо сформировать в обществе лояльное отношение к этому деликатному вопросу. В противном случае школа будет обвинена в растлении детей. Мы сейчас движемся ровно в противоположную сторону — создаём атмосферу страха, нетерпимости, табуируем эту сложнейшую тему, загоняем её в подсознание. Думаем, вероятно, что «само как-нибудь рассосётся»…

Зигмунд Фрейд сто лет назад открыл детскую сексуальность, и никто из специалистов не пытается этот факт опровергнуть. Значит, ребёнок и секс не есть вещи несовместные — давайте смотреть правде в глаза. Нам необходимо детскую сексуальность не подавлять, а окультуривать, — допускаю даже, что культивировать! — это единственный цивилизованный путь развития. Однако РПЦ всячески препятствует просвещённому взгляду на детскую сексуальность, находя в ней «происки дьявола».

С какого возраста, по Вашему мнению, дети имеют право вступать в сексуальный контакт?

Дети наделены правом вступать в сексуальный контакт с момента появления на свет Божий — оно, это право, даровано нам матерью Природой. Хочется добавить: в момент зачатия. И малыши этим правом прекрасно пользуются — например, пока сосут мамину сисю. Или когда ползают по обнажённым телам мамы с папой в родительской постели, ласкаются, прижимаются, целуются, просят и даже требуют погладить их, пощекотать, сделать «рельсы-рельсы, шпалы-шпалы». До какого-то возраста это не считается зазорным. Но вот ребёнку исполняется, скажем, лет этак шесть и — о, ужас! — прежние телесные удовольствия оказываются под запретом: ты теперь большая (большой), уже неприлично заниматься «глупостями»! Скоро в школу (сравните: скоро в армию!), а ты ласкаешься, как котёнок… Короче, чаду настойчиво внушают, что окружающий мир враждебен, а телесные удовольствия порочны. Позже телесное и вовсе противопоставляют духовному, что категорически противоречит мироощущению ребёнка, заложенному в него Природой и родителями с самых первых лет жизни.

Я убеждён, что сексуальные контакты абсолютно необходимы любому из нас — независимо от наличия паспорта. Просто необходимо найти ту форму сексуального взаимодействия, которая для данного возраста и данного ребёнка приемлема. В этом вопросе лучше прислушиваться к мнению профессиональных сексологов, нежели к догматичным постулатам деятелей церкви.

Должен добавить, что в сознании обывателя прочно укоренилось расхожее заблуждение, будто бы детей насилуют педофилы. Я уже устал повторять, что «педофил» и «насильник» не только не синонимы, но даже антонимы. Однако некоторые политики ухватились за борьбу с педофилией как за новую национальную идею. И, к сожалению, не без успеха…

Представляете ли Вы в числе Вашей читательской аудитории несовершеннолетних?

Представляю, да. Это весьма начитанные мальчики и девочки, которые способны оценить не только сюжетную составляющую литературы, но и средства языка, ласкающие их ушки, — не одно лишь ЧТО, но, самое важное, КАК. И можно не сомневаться, это те люди, которые никогда не позволят себе насилия. Ибо используемые средства они будут ставить выше достигаемой цели. Кроме того, их цель никогда не сконцентрируется на удовлетворении себя за счёт кого-то, но только на гармоничном взаимодействии с любимым — так, чтобы всем было приятно. Ведь доставлять удовольствие, сопереживая другому, — это самое изысканное наслаждение. Думаю, это главное, что они смогут вынести из моих текстов…

С чем связана Ваша анонимность?

Моя анонимность связана с неоднократно поступавшими угрозами физического насилия, например, такого рода: «проломить бы тебе башку арматурой, чтобы не писал всякую мерзость!», «скоро тебя, карась потворный, покажут в “Дежурной части” — в канаве и с ножкой от табуретки в жопе!» и так далее, простите за прямую речь…

Меня ненавидят господа моралисты, из числа которых, кстати, и наш сегодняшний герой, Протоирей Всеволод Чаплин. Ненавидят за то, что темой моих произведений стала эротика детского возраста и любовь между ребёнком и взрослым. Предполагаемое название сборника рассказов и повестей, написанных в разные годы, — «Особенности национальной педофилии», над ним я продолжаю работать. А подзаголовок моего Интернет-блога для многих звучит просто зловеще: ПЕДОФИЛИЯ БЕЗ ТРУСИКОВ. Нетрудно представить, сколько у меня идейных врагов…

Алесса Эстэбан (род. в 1978 г.) — мексикано-австрийская художница. О себе она говорит:

“Я работаю в жанрах графики, живописи и фотографии. Интересуюсь психоанализом Зигмунда Фрейда — это заметно по всем работам, которые глубоко связаны с моим детством и детством моих младших сестёр. Когда я смотрю на чистый лист бумаги, мне хочется восстановить свои детские ощущения от окружающего мира. Также я использую символы, которые могут рассказать о некоторых психических патологиях. Реальные случаи, которые я пережила, всегда смешаны с фантазиями, которые меня посещали.

Мои работы — это, в каком-то смысле, интроспективный самоанализ и рефлексия на тему прошедшего, попытка перевода психических переживаний на язык изобразительного искусства — со всеми вытекающими последствиями. Это один из способов вернуться в детство и переиграть его заново. Мне нравится создавать образы, которые с первого взгляда кажутся красивыми и даже сладкими, но при ближайшем рассмотрении оказываются уродливыми и болезненными”.

А вот как воспринимают искусство Алессы Эстэбан зрители:

“Нимфетки кастрируют распятого парня; из плоти прорастают крылья; руки Господа зашивают рваную глотку безногой феи, а деревья мнут ладонями спящих младенцев — фантазия китайца, скрывающегося под технократическим псевдонимом C355P001, потрясает своей эстетской девиантностью. Это изящное и, безусловно, контрастное графическое искусство. Несмотря на провокационные сюжеты, C355P001 исполняет их в тонкой, нарочито неброской технике, что позволяет достичь эффекта шока в тишине. Чем больше всматриваешься в детали, тем пуще настигает тебя тихий ужас и, как следствие, удовольствие от его созерцания.

Поэтому на картинах Эстэбан мы видим не просто юных чад, но самопожирающееся и самовоспроизводящееся “зло”, которое, пускай и мягонькое да маленькое, но с акульей пастью. Не сетуйте, мол, эпатаж и провокация. Вы сами придумали таких детей, сами наполнили их образ чернотой, агрессией и собственным страхом. Искусство — лишь рефлексия из скрипок вашего оркестра”, — пишет блогер Король Дроздобород, в статейках под названиями “Вышивание плотью” и “Дети-акулы”

Приобщимся и мы к Прекрасному. Ибо что может быть прекраснее загадочного…

Весьма рекомендую посетить авторский сайт Алессы Эстебан. Мурашки по коже бегут от одних только названий её работ: Neurosis, Cannibal Love, Lesbian Little Sisters, Sickness, Klein… На меня сильное впечатление произвела графическая серия Twisted SISTERS (Volume 1 и Volume 2), оформленная в виде интимного дневника маленькой девочки…

Я последний, кого охватывает священный трепет от величия Государственного герба Союза Советских Социалистических Республик с голубым глобусом в центре, серпом и молотом поверх него, снопами золотых колосьев пшеницы, перевитых красной лентой с лозунгом «ПРОЛЕТАРИИ ВСЕХ СТРАН СОЕДИНЯЙТЕСЬ!» на пятнадцати языках союзных республик.

Распад империи был для меня долгожданным праздником свободы — рухнула «тюрьма народов», ура, товарищи! Да и не товарищи теперь — граждане. Нет, можно ли всерьёз сожалеть о стране, в которой был запрет на информацию? На литературу, музыку, живопись! Безусловно, конец тоталитаризма стал победой света над тьмой — сомневаться в этом может только безумец. Либо заложник, полюбивший террориста как отца родного (смотри гугл: стокгольмский синдром).

Тем не менее, не без досады наблюдая то, что происходит два десятилетия спустя, исполню оду советскому периоду этой несчастной страны — страны и дураков, и гениев, перефразируя поэта Игоря Талькова, — пропою голосом Иосифа Кобзона и Эдуарда Хиля, Юрия Антонова и Льва Лещенко — немало их было, славословцев «счастливого пионерского лагеря» за железным забором из колючей проволоки и красной фанерной табличкой «Страна Советов». Впаду в банальность и зарифмую:

По Родине ностальгия стыдлива до неприличия,
Как если бы возвеличили — воздвигли бы в ранг величия —
Инцест и педофилию…

Вложить бы эти мои застенчивые строки в уста незабвенного Серёжи Парамонова — то-то был бы плач: с каждого по слезинке — хватило бы на Куйбышевское водохранилище.

Действительно, что греха таить, мастера искусств своё дело знали крепко — не только музыка, но живопись и скульптура, кино и фотография достигли подлинных вершин, хотя и не в глобальном значении, а, скажем осторожно, в масштабе камерном. За счёт чего, спросите? Отвечу: за счёт безусловного профессионализма, во-первых, и, во-вторых, высочайшей степени искренности, которую художник добывал из простых и понятных человеческих чувств — из любви к детям, например, — ведь любовь к Родине в послевоенное время себя порядком подисчерпала.

И тут я в своём гуманистическом поклоне сойдусь с поэтом и гражданином Димой Быковым, коего я как гражданина уважаю, а как поэта нежно люблю.

«Советский Союз представляется мне во многих отношениях, конечно, чудовищной системой, но во многих отношениях — прорывной. Она в любом случае была сложнее и интереснее, чем нынешняя Россия. Она была побеждена не чем-то лучшим, а много худшими силами. Силами потребления, лени, откатом в пещеру, пещерной архаикой, эгоизмом, ленью. И мне представляется, что Советский Союз у нас еще впереди. Если мы хотим идти дальше вперед, нам придется миновать эту стадию заново, потому что мы от нее откатились назад. Я думаю, что степень свободы любой системы регулируется не тем, есть ли там избирательное право или свобода печати, а только сложностью этой системы. По-настоящему свободны только сложные миры. Советский Союз был сложнее, чем нынешняя Россия, и в этом смысле свободнее. Потому что в Советском Союзе было хоть что-то надо, а сейчас, как мне кажется, не надо ничего и никому. Ну, кроме отдельных счастливцев, к которым я себя причисляю…» — сказал он как-то. И в эти слова стоит вдуматься.

Такой вот имел место парадокс: как раз в условиях жестокого тоталитаризма, где было наложено табу не только на набоковскую «Лолиту», но даже на битловскую Girl, в официальнейшем из искусств педофилия расцветала трогательным цветком первоцвета. Действительно, вспомним, в СССР под запретом были многие писатели, художники, музыканты и даже целые художественные течения — им было «отказано в визе» по причине «пропаганды насилия, религиозного мракобесия, вандализма, мистицизма, садизма, национализма, эротизма, гомосексуализма, извращений, антикоммунизма» и прочими надуманными предлогами.

Но к эротизму детскому — тем паче отечественному — начальство относилось снисходительно: такая вечная ценность, как любовь к ребёнку, перевешивала все возможные подозрения. Да собственно, и подозревать автора в излишне пылких чувствах к девочкам или мальчикам считалось попросту непристойным: вот, это обнажённые дети, а вы что подумали? Неужели вам в связи с этим что-то захотелось? Ну вы, батенька, и извращенец!..

В самом деле, какие вопросы могли быть к художникам, если на пляже сплошь и рядом запросто резвились голенькие девочки лет девяти-десяти — в этом никто не видел ничего зазорного. Общество, воспитанное под девизом «в СССР секса нет», было воистину невинно: негласно считалось, что пока на лобочке не появились волосики, можно прилюдно гулять голышом — это ещё ребёнок, существо асексуальное, которое ни для кого интереса не представляет. Разумеется, на деле это было не так — на детей глазели и наслаждались. Кто-то и возбуждался, безусловно.

Но в абсолютном большинстве случаев — ровно, как и сейчас! — этот кто-то желал не изнасиловать ангела, а максимум с ним побаловаться: подогонять, пощекотать, поцеловать, позажимать etc. Вожделел то есть, но даже в мыслях предполагая вполне невинные глупости, адекватные возрасту, — то, за что по нынешним временам «загремишь под фанфары» на добрую пятилетку. А то и на две. Свидетели советских пятилеток не дадут соврать: тогда за подобные шалости могли максимум пожурить в ментовке, и дело кончилось бы полюбовным урегулированием отношений между «насильником» и «потерпевшей стороной». Даже в более сложных случаях, когда лозунг «у нас секса нет» был глубоко и решительно опровергнут материалами дела, сажали вовсе не обязательно.

Мне рассказывали, что одного двадцатисемилетнего извращенца, состоявшего в полноценной интимной связи с тринадцатилетней школьницей, приговорили к четырём годам заключения условно, так как преступник вину свою признал и на суде дал обещание на девочке жениться, по достижении ею шестнадцатилетнего брачного возраста. В общем, похоже, к растлению относились как вещи неприятной, но неизбежной, и в любом случае сугубо интимной — подобные эпизоды старались замалчивать. И если они иной раз всплывали, то более из-за непримиримости иных скандальных мамаш, ревностно оберегавших невинность своих дочурок.

Но даже сами правоохранительные органы, звавшиеся доблестной советской милицией, таких сутяжных баб обычно недолюбливали. Было ли причиной тому интуитивно ощущаемый вред, наносимый «пострадавшему» ребёнку, мне неведомо, но сквозила тут — помимо стремления сохранить имидж высокоморального советского образа жизни — как бы этакая народная мудрость, что от выносимого сора страдают более всего жители самой избы, особенно маленькие. Ведь без сора ни в какой семье не обходится: сор — дело житейское. Ни о какой педофилии, соответственно, никто и слыхом не слыхивал — в том радикально криминологическом смысле, в коем трубят из всех рупоров нынешние СМИ, так что создаётся полное ощущение, что это своего рода госзаказ. В те спокойные времена госзаказ был совсем на другое: на дружбу народов, на романтику трудовых буден, на героизм великих свершений.

А может, существовал госзаказ и на детскую эротику? То неизвестно. С уверенностью можно сказать только, что госзапрета не было. Решительно пресекалось при этом именно сексуальное насилие — мораль общества и его законы ставили барьер в том месте, где действия преступника недвусмысленно являли собой изнасилование — буквальное внедрение эрегированного органа насильника в тело жертвы, нарушение физической границы тела. Никакие ласки изнасилованием не считались: нет пенетрации — нет изнасилования.

Показательно, что на тюремном жаргоне — «по блатной фене» — насильников называли «взломщиками лохматых сейфов». Это были изгои в криминальной иерархии — их непременно опускали («опидорасивали»), руки им не подавали, из одной посуды с ними не ели, их принуждали выполнять самую грязную и позорную работу, а место им отводили возле «параши». Так вот, заострим внимание: сейфы именовались лохматыми! Взломать сейф голенький, не обросший покуда волоснёй, было совершенно немыслимо: за такое на зоне — а скорее раньше, ещё в камере предварительного заключения, — попросту бы убили. И вот в этом узком смысле педофилии — педофилии, нацеленной на взлом, — в СССР практически не было. Ибо все мыслимые преступления тюремным жаргоном так или иначе охватывались. А этот нет — вот признак истинного табу! — совершивший изнасилование ребёнка самолично подписывал себе смертный приговор.

Вывод мой таков: изнасилования детей в Советском Союзе были экзотикой, в то время как детская эротика осуждения не вызывала. Художнику дозволялось мальчиков и девочек раздевать, рисовать, лепить, живописать — безнаказанно то есть изображать, смакуя очарование невинности и упиваясь его недоступностью, — счастливое детство маленького советского человека, будущего строителя коммунизма, было под охраной великой державы. А в качестве наглядного доказательства преимуществ социалистического строя партия выдвинула тему материнства и детства, которая стала одной из центральных в искусстве страны Советов.

СССР породил целую плеяду прекрасных художников, воспевших жизнь советской детворы, — художников кисти и слова, резца и струны. Нет никаких сомнений: эти мастера были тем замечательнее, чем больший трепет испытывали по отношению к своим маленьким моделям — музам, вдохновлявшим их горячее воображение, будоражившим их эстетическое чувство Прекрасного. Эта благодарная тема ещё ждёт своего кропотливого исследователя, ибо настанут времена, когда Любовь, питающая в частности инструмент художника, перестанут противопоставлять похоти, питающей инструмент самца-производителя.

Вот тогда-то и встанет — подобно эрегированному фаллосу — закономерный вопрос: кто был искреннее в своём искусстве: тот, чьё творчество одухотворено бесполой любовью праведной, или детострадалец, оплодотворивший свои произведения страстью земной — читай похотью. Разница между первыми и вторыми состоит в том, что искусство вторых в самом глубоком значении этого слова эротично, а первых — холодно. Вторых — правдиво, а первых — безжизненно. В том единственном смысле, что сами дети — существа живые, озорные, сексуальные, и тот, кто отсекает всё это в своих нравоучительных творениях, выдавая желаемое за действительное, тот лжёт.

А отсекает тот, кто внутри себя игнорирует детскую сексуальность как нечто недостойное и в любом случае постыдное. Кто под давлением ханжеской морали сам устыдился своего давнего детского опыта и старается забыть — как будто можно забыть! — собственный «низменный» интерес и связанные с ним переживания. Но мы сейчас не о них, а, напротив, о тех искренних художниках — педофилах явных или латентных, — отдавших сердце детям. Ну не КПСС же было его отдавать, в самом деле.

Среди мастеров соцреализма немало таких, кто в рамках партийной идеологической доктрины не изменял своей юной музе, поэтизируя детство — пристально всматриваясь в очертания маленьких купальщиков и купальщиц, гимнастов и балерин, и уже только этим эротизируя незрелость как таковую. Работы этих художников — живописцев, графиков, скульпторов, фотографов, композиторов, кинорежиссеров — становились иконами времени: под их сиянием шло взросление поколений советских людей, которые впитали энергетику озорной прелести детства — по сути «заразились педофилией».

Не пугайтесь, они не превратились в маньяков, насилующих малолеток в безлюдных местах. Более того, многие из тех, кто родом из социализма, являются латентными педофилами — а значит убеждёнными педоборцами, — готовыми за ребёнка голову оторвать. Растерзать того, кто осмелился «покуситься на святое», — вот он-то не осмелился, держит себя в узде, несмотря на силу соблазна! — следовательно, никому нельзя. А что, собственно, нельзя?..

Даже не спрашивайте — уточнению не подлежит: уже сама мысль о сексуальности ребёнка, который взыскует удовлетворения, для них страшная ересь. Да что там для них — вся государственная машина встала на защиту детей от педофилов. При этом любые ласки объявлены «изнасилованием» — ведь они совершаются «против воли ребёнка», у которого, во-первых, «нет воли», а во-вторых, не может быть сексуальных желаний в силу возраста. «Но трогать её не моги — за её малый рост, малый рост», — как тут не вспомнишь…

Сегодняшняя ситуация с педофилией в России — хотя и не только в ней — без натяжки может быть названа педоистерией. Только ленивый политик не заработает призовых очков на эксплуатации педотемы — обозначив своё гневное возмущение тем, что педофилов до сих пор не кастрируют публично на лобном месте. Жёлтая пресса старается изо всех сил, — не отделяя овец от козлищ, — отслеживая все случаи СЗД (сексуального злоупотребления детьми), в чём бы последнее ни проявлялось: само упоминание о сексе и о ребёнке в рамках одного предложения становится красной тряпкой для унылого стада телезрителей — они же электорат — дабы избежать вульгарного термина «быдло».

Не перестаю удивляться, сколь незатруднительно запудрить мозги простым людям. Вот наборчик цитат из письма моего читателя (которое, собственно, и побудило меня написать этот развёрнутый ответ всем, кто негодует и недоумевает одновременно):

«…Ваша хвалёная дерьмократия стала причиной разврата и вседозволенности… Дело дошло и до сексуальных свобод — сегодня гомосексуалисты открыто пропагандируют извращения, устраивают свои отвратительные гей-парады, а завтра и педофилы выйдут на улицы, требуя свободы совращать наших детей… В Советском Союзе почему-то не было никакой педофилии, она появилась, когда демократы пустили под откос ленинскую мораль и нравственность, заложенную в основу Морального кодекса строителя коммунизма… Нам, людям, рождённым в СССР, горько смотреть, как рушатся завоевания социализма. И больше всего жаль наших внуков и правнуков, вынужденных расти в атмосфере бездуховности и разврата. Всё на продажу, включая невинность ни в чём не повинных детей?! Так будьте вы прокляты с вашей паскудной детской эротикой! Детской эротики нет и не может быть в природе, всё это детская порнография, мерзость, создаваемая в угоду пресыщенным сексом извращенцам…»

Вот что творится во взбудораженном сознании бедного обывателя, бывшего строителя коммунизма. Таковы прямые последствия массированного воздействия СМИ, некорректно использующего сексологический термин «педофилия» в качестве запала ненависти — для разжигания педофобских настроений в обществе. Жаль, в УК нет статьи за разжигание такого вида ненависти — не вижу, чем она лучше любой другой. Ибо эта ненависть уже напрямую конвертируется в насилие: то там, то тут разъярённая толпа граждан готова разорвать на куски незадачливого педофила, обвиняемого в СЗД.

В чём конкретно состояло «сексуальное злоупотребление» в этом конкретном случае большинство не знает — насилие или ласки, какая разница! Зачастую (мне говорили правоохранители) речь идёт об орально-генитальном контакте: оральном со стороны взрослого, генитальном со стороны ребёнка. Но дабы не вдаваться в подробности этого «постыдного» контакта, сообщается, что имело место «изнасилование в извращённой форме». И можно только догадываться, какие душераздирающие картины возникают от этой формулировки в сознании обывателя.

Я могу методично опровергнуть каждый из тезисов моего корреспондента, доказав, насколько глубоко товарищ заблуждается в своих наблюдениях. Взять хотя бы одно из них: «в Советском Союзе почему-то не было никакой педофилии». Это неправда — педофилия была. Не было педоистерии, которая вредит как детям, так и взрослым. А педофилия — не вредит, если разбираться в вопросе дотошно. Потому что педофилия (буквально: влечение к детям) сама по себе повредить никому не может. Но может стать источником прекрасных порывов для человека цивилизованного, не говоря уже о человеке творческом, одарённом талантом художника.

В качестве иллюстрации к сказанному я мог бы привести множество примеров — в их числе оказались бы художественные и документальные фильмы о детях и для детей, работы, романтизирующие детство и отрочество, — в связи с ними нельзя не упомянуть Ролана Быкова, Павла Арсенова, Динару Асанову, Юрия Клепикова. Можно ли обойти вниманием детский балет, художественную гимнастику, всевозможные творческие конкурсы юных дарований — кому довелось застать телепередачу «Утренняя звезда» с постоянным ведущим Юрием Николаевым, тот получил изрядную «дозу педонаркотика».

В мой список художников-чадолюбов, без сомнения, попали бы и мастера изобразительного искусства, вошедшие в золотой фонд советской живописи, — Николай Михайлович Чернышев, Зинаида Серебрякова, Александр Дейнека, Татьяна Яблонская. Значительный вклад в благородное дело эротизации нашего общества в застойный период внесли и фотохудожники. Давайте всмотримся в работы одного из них, Николая Филиппова, — очень скромные чёрно-белые карточки, отпечатанные ещё на фотоувеличителе при красном свете…

А закончить это ностальгическое эссе по Родине я хочу поэтическими строчками вышеупомянутого Дмитрия Быкова — он нацарапал их на мартовском оконном стекле ещё в советское время…

Монолог с ремаркой
(Дм. Быков)

Ангел, девочка, Психея,
Легкость, радость бытия, —
Сердце стонет, холодея:
Как я буду без тебя?
Как-то без твоей подсветки
Мне глядеть на этот свет,
Эти зябнущие ветки,
На которых листьев нет,
Ноздреватость корки черной
На подтаявшем снегу…
Мир, тобой неосвещенный,
Как-то вынести смогу?
Холодок передрассветный,
Пес ничей, киоск газетный,
Лед, деревья, провода,
Мир бестрепетный, предметный,
Неподвижный, безответный, —
Как я буду в нем тогда?
Как мне с этим расставаньем,
С этим холодом в груди?
До весны с тобой дотянем, —
Ради Бога, погоди!
Там-то, весело старея,
Век свой будем вековать, —
Я твой псих, а ты Психея,
Вместе будем психовать…
Лепет, трепет, колыханье,
Пляска легкого огня,
Ангел мой, мое дыханье, —
Как ты будешь без меня?
Как-то там, без оболочки,
На ветру твоих высот,
Где листок укрылся в почке,
Да и та едва спасет?
Полно, хватит, успокойся!
Над железной рябью крыш,
Выбив мутное оконце,
Так и вижу — ты летишь.
Ангел мой, мое спасенье,
Что ты помнишь обо мне
В этой льдистой, предвесенней,
Мартовской голубизне?
Как пуста моя берлога —
Та, где ты со мной была!
Ради Бога, ради Бога,
Погоди, помедли, пого…
(Звон разбитого стекла).

1990

Двое моих коллег предлагают вашему вниманию собственные сочинения, инспирированные рассказом «Стилофилия». Niji назвал своё произведение «Голографилия», недвусмысленно пародируя первоисточник, на что имел полное право и что меня не только не обижает, но, напротив, радует — к филиям я отношусь с нескрываемой теплотой, в отличие от фобий. Это сравнительно небольшое эссе, на мой взгляд, не нуждается в презентации. Как говорится, лолку наряжать — только портить…(с)AL.

Оба текста авторы любезно снабдили иллюстрациями. Читайте…

ГОЛОГРАФИЛИЯ (Niji)
(дзэнская притча в четырёх сутрах)

一

— Я могу видеть с закрытыми глазами…

— Ф! Скажешь тоже!

— Нет, правда. Идём… Я и тебя научу!.. В мою комнату… Так, запираем… Зашториваем… Что ты сейчас видишь?

— Ничего. Темнота.

— Вот. А сейчас увидишь вспышку света. Как только увидишь — сразу же закрывай глаза. Поняла?

— Да.

— Видишь?

— Нет.

— Смотри внимательно. Глаза не открывай. Это не сразу…

— Ваа!.. Вижу! Теперь вижу! Ууу!..

— Ну вот!

Теперь вижу. Это угол моей комнаты, где стоит кровать. Покрывало пестрит стилизованными цветами о восьми удлинённых лепестках, имеющих треугольные окончания. Одни из них окрашены в нежный цвет лайма, другие — в голубой. Впрочем, всё изображение имеет голубоватый оттенок, и на деле лаймовый вполне может оказаться жёлтым, а голубой — серым… Спинка кровати имеет текстуру дуба, но выбоина, в которой заметны волокна дээспэ, убеждает, что не всё очевидное есть настоящее. Над спинкой синеют обои. Но синеют ли?.. Будь они розовые или светло-зелёные — смогу ли я понять разницу?.. Справа чернеет полоса — видимо, это ковёр, висящий на стене, но рассмотреть его внимательней мне уже не удаётся — картина блёкнет, черты её теряются, и вот уже различима лишь граница в том месте, где сходились две плоскости: светлая, которую я называл «обои», и более тёмная, та, что казалась спинкой кровати. А ещё через миг всё исчезает без следа…

— Ой, уже всё! Класс! И правда — всё было видно с закрытыми глазами! Прямо как в сказке! Как ты это сделал?!

— Хе-хе. Магия!

— Ну ладно, расскажи!

— Очень просто. Это как фотография со вспышкой. Только изображение остаётся не на плёнке, а прямо на сетчатке глаза…

— А от этого не ослепнешь? Вдруг картинка останется там навсегда…

— Нет. Сама же видишь — уже всё пропало. Вспышка не ярче, чем солнечный свет, если открыть шторы. Всё это — естественный процесс приспособления глаз к другим условиям освещённости…

— Класс! Вот это да! Никогда бы не подумала! Всё ведь было совсем настоящим! И кровать, и обои! Я даже потрогала! Так странно — трогаю и чувствую, а руки не вижу!

— Конечно. Это же, считай, фотография — то, что было в момент вспышки — только то ты и видела. На твою руку свет не попал — откуда же она возьмётся!

— Да, но фотография — просто картинка, а тут… такое! Настоящее!

— Такое же отражение света от поверхности, только без всяких оптических искажений. И без фотобумаги: здесь ты видишь всё, как есть на самом деле!.. Это называется голография.

— Здорово! А ещё покажи голографию!

— Не голографию, а голограмму… Смотри!

— Ух ты! Теперь рука будет… Уже есть!!!

Теперь вижу. Это ладонь моей правой руки во всех подробностях — можно рассмотреть все складочки, даже самые мелкие. Линия жизни длинная — значит, жить буду долго. Линия солнца рваная — значит, не счастливо. Большой палец отогнут далеко — это говорит о моей находчивости. Густая сетка на холме Венеры свидетельствует о порочности. Оттенок ладони тоже мог бы рассказать о многом, только вот кожа цвета грозовой тучи, насколько помню, упоминалась отнюдь не в трактатах по хиромантии… А тут что за линия?.. Где эта линия?.. Одна за другой подробности исчезают, и моя пятерня превращается в белесую перчатку с растопыренными пальцами — она как будто готовится хлестнуть меня по лицу. Перчатка видна ещё долго, и, похоже, уходит за грань моего внимания раньше, чем исчезает окончательно. Слишком быстро… Если бы я не так долго размышлял о значениях — возможно, увидел бы больше. Тем более что всё это может и вовсе ничего не значить…

— Как настоящая! Правда!!! Только почему голубая?

— Цветовая температура слишком высока…

— Да?.. А разве не наоборот: голубой цвет холодный, а жёлтый, красный и оранжевый тёплые…

— Нет… Там другая система… Впрочем, не важно… Ещё хочешь?

— Ага! На лицо себе направь!

— Ладно. Только я глаза закрою, а то потом квадрат будет, как бельмо… Смотри!

— Давай… Вижу!.. Ух ты! Витаешь прямо в воздухе! Куда повернусь — туда и ты! А если на потолок… Вау!.. Прямо как… ну прямо… Всё, исчезаешь, исчезаешь… Пропал! Темнота… А мою голограмму хочешь посмотреть?

— Да. Ты тоже закрой глаза… Есть?

— Ага!

Теперь вижу. Это моя кузина Мариша. В этом году ей будет двенадцать. У неё гладкая бирюзовая кожа и длинные чёрные волосы с заколкой в виде золотистого дубового листка с сидящей на нём божьей коровкой. Личико кузины скорее круглое, чем овальное. Носик маленький, губы тонкие — возможно из-за того, что растянуты в улыбке. Глаза закрыты. Над бровями заметны две складочки. Справа от кончика носа — тёмная родинка. На худеньком тельце — лазоревый свитерок с чередующимися красными и зелёными полосками; под тряпицей угадывается грудка девочки — два небольших бугорка. Свитерок кончается узким чёрным пояском с блестящей серебряной пряжкой, а ниже всё тонет во мраке. Впрочем, уже и наверху картинка тает. Теперь вместо Мариши — лишь слабо светящийся призрак, постепенно сходящий на нет…

二

— Что, сегодня втроём будем?

— Ага. Только что-нибудь поинтересней…

— Что?

— Какую-нибудь сценку…

— Какую?

— Ну… что-нибудь необычное… Давай что-нибудь вульгарное!

— Хм… Ну-ну, попробуйте!

— Сейчас… Подожди пять секунд!.. Всё, готово, нажимай!

Теперь вижу. Две девочки на кровати — моя кузина Мариша и сестрёнка Леся. Марише одиннадцать… нет, уже почти двенадцать, а Лесе недавно исполнилось восемь. У Мариши чёрные волосы до плеч, у Леси… да не важно, сейчас ведь она стоит на четвереньках ко мне задом, и видны только её нежно-голубые обнажённые ягодицы, а между ними сжатые губки влагалища с чуть выступающим бугорком клитора; ножки с маленькими пальчиками, хорошо различимыми сквозь прозрачные гольфики; трусики с вышитым бурым мишкой спущены почти до колен. Мариша стоит сбоку: одна нога на полу, а коленка другой опирается на край кровати. По лиловому фону её юбочки из очень гладкой, лоснящейся ткани прочерчены двойные салатные линии — они пересекаются, образуя крупные ромбы. Выше — нежно-сиреневый свитерок с сине-зелёными поперечными полосками, они поднимаются от чёрного пояска до подбородка и бегут вперёд по рукаву до изящной кисти, которая заканчивается вытянутым указательным пальчиком с бордовым ноготком, направленным в сторону Лесиных ягодиц. Глазки у Мариши закрыты, рот слегка приоткрыт, а пурпурный язычок высунут. Мышцы лица напряжены — это придаёт её мордашке игривое, но несколько ошарашенное выражение. Кровать застлана покрывалом с геометрическим узором, который я не успеваю рассмотреть, поскольку всё уже темнеет, темнеет, темнеет…

— Ну как?

— Хм… С вами, пожалуй, маньяком станешь!

— А то ты не маньяк!

— Хе-хе… Так может, со мной сценку?

— Хи-хи-хи, обойдёшься!

— Ну! У меня же сегодня день рожденья!

— Ну ладно!

— А я?

— А ты будешь кнопку нажимать и голограмму смотреть. Готова?

— Угу.

三

Теперь вижу. Я — Дьявол. Я — похотливый, сладострастный растлитель, запустивший ручищу под юбку собственной кузине. Я вижу звериный оскал на своём лице; вижу, как девочка стыдливо опустила голову, не смея поднять глаза. Я боюсь такого себя, но вместе с тем этот нелюдь мне ужасно интересен. Возможно ли?.. Однако — не только зрением!.. Сквозь солоноватый запах фотографических растворов уже пробивается тончайший вкус девичьей слизи, слизанной с моего среднего пальца, ещё хранящего горячую тесноту узенького колечка детской девственной плевы. Ах!.. Падший я человек, преступник… но как же это восхитительно!.. А, чёрт! Всё, уже темнеет!.. Вот уже прелестная лаймовая кожа моей вожделенной кузиночки превращается в грязно-зелёную змеиную чешую… Передержал.

— Братик, к тебе можно?

— Заходи.

— Темно…

— Да… При цветной печати позволителен только слабый жёлто-зелёный свет.

— Что это?.. А, голография!..

— Нет, просто фотография.

— Но ведь голография — это когда фотографируются голыми?

— Хм… Хорошо сказала… Но вообще в таких случаях говорят: порнография.

— Голография лучше… А откуда она взялась?

— Ммм… Это моя маленькая хитрость. Когда мы делали голограммы, у меня на столе стоял фотоаппарат с открытым затвором. При вспышке плёнка в нём засвечивалась точно так же, как и твои глаза. Мне оставалось только каждый раз переводить кадр…

— А… А зачем?

— Ну… как бы лучше сказать… Эти голограммы слишком хороши, и слишком быстро исчезают. Вот я и хотел, чтобы хоть что-то осталось навсегда. Понимаешь?

— Да.

— Но всё-таки это не то. Сейчас я знаю, что всё самое лучшее было тогда, а не сейчас. То есть главное случилось в момент вспышки. То, что сейчас — какое-то не настоящее… Понимаешь?.. Мы всё время говорим что-то не то, и почти ничего не замечаем. Мне хочется всё это остановить и понять… Заморозить мгновение, превратить его в вечность. Чтобы рассмотреть и понять всё-всё-всё… Только хочется рассматривать всё лишь тогда, когда понимаешь, что всё-всё рассмотреть не успеешь… а когда знаешь, что успеешь — тогда уже чувствуешь совсем другое… Понимаешь?

— Кажется…

— Правда? А тебе не кажется, что здесь что-то не так?

— Что-то не так?..

— А, ладно… Может быть, и ничего…

四

— Что это?

— Моя новая идея. Голографический стульчик.

— Голографический стульчик?

— Да. Я сам его сделал, садись. Только на него надо садиться голой попкой…

— Голой?

— Ну да. На то он и голографический… Угу. А эти штуки надо надеть.

— Холодные!

— Ничего, скоро нагреются.

— А что в том железном ящике?

— Трансформатор.

— Чего?

— Да не важно. Просто прибор…

— А что будет?

— Ну… Если я не ошибаюсь, ты станешь настоящей.

— Настоящей???

— Да. И когда ты станешь настоящей — я и любить тебя буду по-настоящему…

— А больно не будет?

— Не скажу.

— Я боюсь.

— Не будь трусихой. Ты же доверяешь своему родному братику?

— Да.

— Вот и хорошо. Положись на меня. Главное, как увидишь вспышку, сразу же закрой глазки… Поняла?

— Да.

Теперь вижу!..

……………………………………………………………………………………………………………………………………

МАВЗОЛЕЙ ЛЕННОНА (Егор Едемский)

Предваряя этот креатив запальной фразой, я хотел бы выразить свою бесконечную любовь и безмерное расположение коллегам Нидзи и AL, надеюсь, невзирая ни на что смутное, что было между нами, а, может быть, ещё будет, и прошу принять этот скромный труд в знак благодарности за годы понимания и терпения. Достанется от меня и коварному искусителю, практикующему врачу и, между прочим, профессору — доктору Фройду. Понимая его живой животный интерес к подробностям наших интимных отношений с милым Нидзи (здесь будет приведен подробнейший реестр), я, тем не менее, заявляю: да, и косплей, и переодевание в лолей — всё это было, но вот что было потом(!), его, Фройда, совершенно не касается…

Мавзолей Леннона
(постмодернистский обзор актуальных течений)

ペドフィリア

В этой стране бессрочного дефицита постоянно что-нибудь становится сигнальным фетишем: космос и кукуруза, продовольственная программа и демографический кризис, враги народа и детские садики, индустриализация и нано-технологии, интервенция и перестройка, демократизация и властная вертикаль, раскулачивание и интернет в каждой школе, отщепенцы и моджахеды, неформальная молодёжь и формализм в искусстве.. держите меня семеро, а то я внезапно кончу…

Просто раньше «архиважнейшей темой» было киноискусство плюс электрификация, а теперь педоистерия + Глобализация Всея Руси.
Однако рано или поздно всё становится на свои места, а иной раз и переворачивается от излишнего усердия. Тот факт, что педодискурс ныне является страшилкой для домохозяек и приманкой для орд троллей и гопников, ещё не означает, что жёсткий беспредел будет длиться вплоть до самого Страшного Супа. Вот, для примера, материал по сабжу из очередного выпуска московских метросексуалов «Akashi Chronicle»…

«Глобальная комиссия рекомендовала легализовать наркотики»

Уважаемая в узких кругах широкого либерализма Latin American Commission on Drugs and Democracy ещё в 2011-м, под самый канун Нашего Rainbow Pride, выразила своё веское мнение по поводу неизбежной легализации лёгких и super light наркотиков. Впрочем, это фольклор. Среди бескрайних конопляных полей, раскинувшихся от Жуковки до Коломны, позитив быстро вытесняет наследие проклятого прошлого. В то, что могло случиться как-нибудь по-иному, никто уже не верит, кроме, может быть, хардкорных фанатов Пелевина. Кое-кто, блеснув эрудицией, припомнит, что, кажется, в тот самый день восхищённые толпы дружно выразили призыв к либерократии прекратить издевательство над здравым смыслом и найти априотивный консенсус законов с естественными побуждениями раскрепощённой натуры.

Мирное гуляние по Васильевскому спуску внезапно приняло стихийно-вакхический характер, а прибытие групп «Ganдж N’ Roses» и «Nirванна» к месту событий стало поворотным пунктом в истории нашей родимой Московии. С той незапамятной поры каждого 2-го июня демонстрация граждан в поддержку либеральных ценностей проходит по главным улицам города через Лобное Место и завершается Вселенской Оргией в Лужниках. Патриарх Московский и всея Губернии встречает паломников, растерявших в пути одежды, традиционным хлебом-солью и с библейским напутствием через рупор мегафона: «Сношайтесь и размножайтесь!» — кропит святой водичкой с миссионерского вертолёта.

Нечто схожее происходит одновременно и в Леннонграде (так теперь называется бывший Санктъ-Питерсбурх) на Дворцовой площади или Марсовом поле, но вести из-за границы сейчас поступают нерегулярно, поэтому нам не известно точно, где именно… Таким образом, ликования занимают две июньские декады, вплоть до великого престольного праздника, дня Св. Алёшеньки-мироточца, аккурат 21-го числа. С того дня уже можно есть яблочки, как завещал нам Блаженный, ибо «незрелый плод — сладок».

Чем только не удивляют и не радуют нас различные планы и экзотические проекты. Союз Православных Хоругвеносцев, к примеру, планирует в ближайшее время порушить языческое капище, утверждённое бесами в самом центре Красной площади, и воздвигнуть на его месте копию храма из Екатеринбурга. Подлинно достойная затея. Дай Боже, чтоб осуществилась. Только они — планы — у всех разные. Обозреватели ревью «Jah Buddha» видят всё несколько иначе…

Мавзолей, доставшийся в руки джа-дизайнеров в совершенно запущенном состоянии, ныне преобразился. Облицовка пострадала в ходе перестрелки возникшей по ходу празднования одной из чеченских свадеб, проводившейся в Кремлёвских палатах. Осколки лабродорита и модный в этом творческом эоне гранит были позаимствованы рядом актуальных художников для различного рода инсталляций и перформансов с высокой целью воплощения концептуальных идей, в результате чего помпезные уступы вавилонского терафима обнажились до бетонного основания.

Местный градоначальник, дабы создать вид приличия, закрыл визуальное непотребство красно-коричневым сайдингом. Эти вновь образовавшиеся девственно-чистые плоскости были скоропостижно освоены — покрыты граффити, политическими призывами и рекламными баннерами. Перелётные хиппи грелись на солнышке, прислонившись к нагретым стенкам; батареи бутылок, выставленные словно напоказ, придавали композиции демократический колорит.

Продолжалась эта вакханалия анархии вплоть до принятия волевого решения, которое депутатам местного органа власти далось нелегко. Их лаконичная резолюция гласила: «Надо что-то делать…» Но лишь только судьбоносное решение было принято, активисты джа-движения, пользуясь действующим правовым принципом «инициатива ненаказуема», объявила конкурс, который выиграла, как водится, московская бригада, причём вчистую. Во-первых, на задворках к тому времени уже пылилась плита с фронтона, которую мы с большим трудом и матюгами вызволили из под резца одного японского скульптора-монументалиста, большого поклонника группы The Beatles; к тому времени он уже успел исправить гранитное слово ЛЕНИН на похожее ЛЕННОН, увековечив имя духовного лидера ливерпульской четвёрки. «Леннон жил, Леннон жив, Леннон будет жить! — кричал нам вдогонку связанный ваятель. Во-вторых, идея, выражавшая чаянья масс, витала в воздухе ещё с советских времён.

Наконец, в 2017 году решением Совета Союза по Сексуальной Реформации мумия Ленина была выставлена на всеобщее обозрение в кунсткамере — в знак памяти и признательности, ведь Ильич, как известно, очень любил детей. Теперь пространство мавзолейного тела осталось пустынным и напоминало череп вождя без его гениального мозга. Натурально, пришлось запастись носилками и шанцевым инструментом, поскольку внутренности помещения однажды были вынесены напрочь взрывом пиротехники, что хранилась там в ожидании празднования очередного юбилея Нашего Дня Победы.

Согласно проекту, интерьер в выигрышных багровых тонах требовалось восстановить, исключив только символику прежних времён. Сумрак и полумрак, царивший тут со времени возведения, нужно было насытить ярким точечным освещением, направленным на постамент. Аллегорический образ наступившей эпохи решено было выразить посредством клумбы тропических растений, помещённых в некое подобие стеклянного саркофага, где ныне произрастает великолепный бонсай, окружённый цветущими орхидеями, гиацинтами и лилиями, сияющими белыми звёздами.

По четырём углам ритуальной залы были выставлены четыре червлёных чистым золотом оклада, в кои были помещены нетленные образа великого квартета. Нетленны они буквально: иконы битлов блаженных воссозданы с помощью сакральной голографии и рисуются лазерными лучами в дисперсном пространстве благовонных курений. Ладан и гашиш, тлея в объёмистых ритуальных чашах, беспрестанно вздымается к потолку, перемешиваясь с горькими ароматами тибетских трав и лёгкими парами индийского парфюма. Атмосфера порой настолько сгущается, что в купольной части пришлось просверлить дополнительное вентиляционное отверстие — поэтому, присмотревшись, вы в любое время суток можете заметить над мавзолеем струящийся дымок.

Полынная тематика превалирует в элементах декора, её мелкорасщеплённые листья видны в орнаменте стен, который отражается в тёмном мраморе полированного пола. Новозаветный чернобыльник, в сочетании с гулким эхом облицованных терракотой стен, создаёт ощущение, что любой случайный посетитель оказался на дне пустого колодца, образовавшегося в результате зловещего апокалипсического катаклизма. А для того, чтобы иллюзии окончательно покинули обременённый разум, подложка постамента выполнена в виде одного из старших Арканов Таро — The Tower.

Обязанности адептов, и по совместительству иерофантов, возложены на волонтёров Jah Division. Весь пафос служения заключается в своевременной смене опийных препаратов и посыпанию дорожек чистейшим синтетическим героином, который давно уже вышел из употребления, — теперь он используется исключительно в церемониальных целях. Впрочем, лишь одной бригаде жрецов не выпало реальное счастье уйти в паранирвану до смены караула. Продержаться столь долго группе с Ямайки позволил беспрецедентный растаманский опыт и антигистаминные растворы, обильно вколотые в различные части тела, подтверждая тот факт, что таки Джа витает над этим местом без устали…

Как видим, глупые попытки сопротивляться неизбежному приводят противников эволюции к нелепому положению «униженных и оскорблённых». Но кто сказал, что мы, либералы, не вбивали в эти тупые головы ежесекундно: Алло, внимание! Грядут перемены…

恋童癖的

Электронная книга “Гид педофила по любви и удовольствию: кодекс поведения любителя детей” (The Pedophile’s Guide to Love and Pleasure: a Child-Lover’s Code of Conduct) выставленная на продажу жителем Колорадо Филиппом Рей Гривзом-вторым (Phillip Ray Greaves II), была доступна владельцам ридера Kindle с 28 октября 2010 года. За две недели она поднялась с 158221 до 96 места по популярности скачивания, войдя таким образом в топ-100 скачиваемых книг с Amazon.

Предлагая вашему вниманию лакомые кусочки из этой переводной вещицы, я надеюсь пригвоздить его как следует к этому замечательному во многих смыслах Руководству…

\PROMO\
Проблема педофилии, её дилемма, вызывает к себе пристальное внимание специалистов в этой области и просто любителей. Однако, несмотря на столь длительный, устойчивый интерес, этиология этой парафилии и её клиника остаются во многом загадкой. Но только не для меня. Признаюсь, я всегда обладал приятной особенностью привлекать к себе детские взгляды. Одного поворота головы, движения бровей было достаточно, чтобы прожечь в юном сердце невосполнимую брешь. Разве удивительно, что взрыв гормонов растущего организма вызывает детонацию субстрата половой энергии, откладывающейся обыкновенно инертным балластом в психике половозрелого мужчины? О, нет… Волноваться бы стоило за последствия этого катаклизма.

Способа подавить сексуальное желание, если не финального, то надёжно функционирующего, до сих пор нет. Существуют какие-то триальные версии продукта, пользоваться которыми юзеры без шаров, безусловно, могут, но «обрезания, усекновения и лишения» — это не наш метод. Есть альтернативное решение. Кроется оно в игре на особенностях социальной матрицы человеческого шаблона. Проще говоря, вместо того, чтобы затыкать круглую дырку квадратной пробкой, следует встроить педодискурс в дефолтную модель.

Негативных последствий для функционирования общественных институтов — вследствие ювенализации полового компонента — либо их деградацию, не усматриваю. Напротив, предвижу оживление в сфере процессов воспитания и просвещения молодёжи, ведь здесь нужны мужчины-новаторы, кардинальным образом способные повлиять на застой в системе образования. Наконец, будет снят запрет на профессии: в ясли, детские садики смогут устроиться озорные, подающие надежды юноши, как то было предвосхищено сюжетом незабвенного советского фильма «Усатый Нянь». Кому, скажите на милость, станет хуже, если одинокий мужчина получит возможность родить ребёнка от суррогатной матери, воспитав его в присущем ему импозантном стиле? Многие многодетные семьи хоть сейчас готовы отдать деточку на воспитание здоровому и обеспеченному гражданину, либо просто найти покровителя для своей бездарно взрослеющей дочери (непоседы-сына), попутно разрешив материальные и финансовые проблемы семьи.

Стать родителем означает: обрести ответственность. Немыслимо, чтобы родитель, пусть даже приёмный, отдал на органы своё возлюбленное дитя — это нонсенс, бред недоумков. Ни педофилы, ни педерасты так не поступают. Уж во всяком случае… Но. Как в среде родителей, так и опекунов, нет-нет да и отыщется любитель дисциплины в стиле «SM». Это другое дело — когда мы имеем дело с обоюдным приятием неких условностей традиционного толка. И если дети в некоторых семьях спонтанно осваивают жестокую доминацию, разъезжая на шеях у предков, почему старшие должны чураться наставлять возлюбленных чад дисциплине и послушанию?

***

Какое счастие под боком обнаружить, проснувшись утром, нежное созданье,
Перебирать струящиеся пряди и целовать затылочек горячий,
Ловить дыханья медленные бризы, меняющие силу дуновенья,
И жалом трепетным и зрячим, ласкать ланиты, ушки, шею…

Сжимать в горячечных объятиях, лобзаньями её лелея тельце,
В экстазе замерев и укрощая пугливо колотящееся сердце,
Войти в преддверье, что ведёт — вы знали? — в никем ещё не познанные дали
Вселенной, атома, плюс-минус бесконечность…

***

Готовы ли они в любой момент создать союз, организовать фонд, благотворительное общество? Безусловно. Например, под названием «Педолюбы Против Насилия» или аналогичным по смыслу.
Подождите, мои малышки. Скоро мы будем вместе, вместе.. и уже навсегда…

\ «…руководство Amazon выступило с заявлением в поддержку книги: “Мы считаем, что запрет на продажу книги ввиду её спорности является проявлением цензуры. Amazon не пропагандирует проявлений нетерпимости или криминала, однако мы поддерживаем право человека на самостоятельный выбор того, что он хочет купить”. Тем не менее, книга была удалена из ассортимента Amazon в ночь со среды на четверг, 11 ноября 2010 года, после того, как крайне негативные отзывы в её адрес оставили более двух тысяч человек. 10 ноября она находилась во второй сотне топа бестселлеров Amazon. Стоимость книги на сайте составляла 4 доллара 79 центов.

Вскоре после этого Гривзом заинтересовалась полиция. Привлечь его к ответственности как педофила не представлялось возможным, поскольку доказательств его причастности к подобным действиям не было. В итоге к расследованию подключились правоохранительные органы Флориды. Полицейские купили у Гривза экземпляр его путеводителя и тем самым получили возможность обвинить его в распространении непристойных материалов. В декабре 2010 года распространитель гида по любви и утехам с малолетними был арестован и доставлен во флоридскую тюрьму…»

В сложившихся обстоятельствах я готов предоставить авторизованный перевод этой книги безвозмездно, то есть даром. Однако сперва хотел бы поинтересоваться Вашим мнением, по поводу того, чего вы ожидаете от этой книги и о чём именно вы бы хотели в ней прочитать.

Господа, не проходите мимо, оставляйте ваши отзывы, и, исходя из ваших пожеланий, мы подберём переводчика, в наибольшей степени отражающего Ваши вкусы… \

παιδοφιλία ή θανάτου!
З. Фройд, MD.

Если посмотреть на прозападно ориентированные источники информации, мы увидим бесконечные обзоры в фазе ретроспективного самоанализа. Собственно, лишь одна чахлая фигурка маячит на моём небосклоне. Последний пророк уходящей эпохи — Эдемский. В затхлом мирке его репрессированного альтер-эго сформировалось нечто вроде «школы» со своеобразным сленгом, используемым кучкой эпигонов. Чем плох, например, цельный футон из его саги «Палп Фикшен», посвящённый тем славным годам (из коего привожу лишь обрывочные отрывки наиболее живописных жаргонизмов, извините)…

«Педоборческая компания в этой стране последовательно миновала фазы нагнетания и устрашения, а затем плавно перешла в стадию экзекуции. Общественность под мягким ненавязчивым кукловодством сверху активно выражала свою гражданскую позицию раком, а слуги народа, сервильно подносили очередной указ об усекновении головок и членов инаколюбящих».

Воистину. Жить стало лучше, жить стало веселее, товарищи!

«Даже взирая снизу вверх на гекатомбы человеческих жертвоприношений, громоздящиеся по всему полю летописной архивности, волосатый клир думает не о вечном, а о том, как бы повыгоднее разместить своё щедрое на эксклюзивы наследие».

«Христианство как болезнь и, в частности, клиническое православие головного мозга, несмотря на все усилия полевой медицины, по сию пору, уродует бытие наших сограждан. Что это, как не взрыв воспалённого эгоизма!? Они знают, что больше уже никто не поверит в их заплесневелые чудеса, больше никого уже не удастся запереть в пыльной каморке предубеждений и суеверий. Но напоследок они стремятся-таки затащить в свой унылый гулаг спецотряд заключённых».

«Православный газенваген гостеприимно раскрывает свои спасительные врата. Edem Das Seine — Arbeit Macht Frei».

«Это битва света с мракобесием, финальный раунд. Прогнившие заповеди и заветы в лучах просвещения рассыпаются в прах. О каких патриархальных устоях может идти речь, если количество биологических полов стало ощутимо больше? Новые биотехнологии снесут пыльный ковчежец окончательно и бесповоротно».

«Андрогины, трансы и все прочие, тоже хотят жить и наслаждаться. В былое время говаривали так: «Кто такой гермафродит? – сам ебёт и сам родит». Дабы соблюсти каноны матери нашей Святой Церкви, придётся видимо ему и венчаться, и обручаться, и размножаться самому. Отныне, Св. ГЕРМАФРОДИТ — Господин и Князь Мира Сего в одном лице».

Когда сдохнет Бог, всё станет позволено, всё станет возможно…

«В мире, где желаемое реализуется без помощи насилия, нет места религии, ибо любая религия строит свой догмат на идее первородного греха и расплаты. Где-то это называется законом кармы, где-то воздаянием, не важно. Суть в том, что все мы в итоге обязаны пресмыкаться и чувствовать себя «улитками на склоне» Фудзи, Олимпа, Меру или Синая».

«Если некто пообещает тебя спасти, даровать избавление ото всех бед, ниспослать просветление и прощение — беги со всех ног, ибо вот уже пришли снять с тебя последнюю шкуру». «Спасение» - это бесполезный билет на несуществующий поезд. Его НЕКОМУ проверять, потому что некуда ехать…

夜の星

Долгими осенними ночами, утомлённому непосильной работой, хочется иной раз отвлечься, переключив внимание на деятельность иного рода — проявить, скажем, заботу, нежность, сострадание и прочую слюнявость. Дома, в уютной постельке с лоли сделать это резонно и даже настолько буднично, что операция, не скрою, может показаться рутинной. В рабочей же обстановке или схожей ситуации уместно разве что пофапать, пользуясь прикрытием офисного стола… Здесь в помощь труженикам ладони прежде требовался специальный фансервис. Но мною было найдено иное решение…

Кодером, знакомым с шестнадцатеричным HEX-редактором, без труда может быть скомпилирован маленький друг, проживающий свой век на десктопе. Программируют от скуки зверушек или девушек, танцующих Hula Auana.. или пару, исполняющую композицию в стиле Bungo Bungo. Но такой продукт абсолютно не удовлетворяет мой особый вкус и эксклюзивные эстетические запросы. Имей я дело с простой вёрсткой, всё было бы куда примитивнее, но инвестирование в идеологию требует совершенно иной креативной среды, отличной от собственно «инновационной активности». Этот благородный вид деятельности не терпит угарных выхлопов и on-air баннеров. Для поддержания тонуса нужен, как минимум, монстр дисциплины, но в компактном обличье, своего рода карманный фетиш — покемон.

Так случилось, что с давних пор личностью, удовлетворяющей мои познания в области формального и сакрального, стал образ моего старого приятеля Niji. Познакомились мы так давно, что Локис в это время ещё под стол писал, в смысле, «в стол» и.. писал, а не писал. Увлечение полевой медициной свело наши пути и уже не разводило далеко и надолго. И та же безличная сила свела нас с доктором Фройдом, впоследствии слившимся с моим альтер-эго, как Джекил и Хайд.

В то время был я по сути наивным инфантом, верящим в справедливость добра и кармическую предопределённость, что не помешало мне с первого взгляда невзлюбить Нидзи за его категоричные высказывания и формализованный донельзя этикет общения. Как я был неправ!.. Это уже позже, спустя годы, он таки превратился в порядочного сноба (на что были объективные причины), а в ту пору коллега исполнял (всё познаётся в сравнении) немыслимые в его актуальном прикиде такт и куртуазность.

Прояви я на гран больше терпения — и всё сложилось бы меж нами иначе: чище и естественней. Однако рок в обличии доктора Фройда бесцеремонно вмешался в наши отношения и навеки их омрачил своим шутовским кривлянием и ракальным позёрством. Будь на то хоть малейшая надежда, я полз бы вкруг Храма Христа Спасителя на коленях, чтобы отмолить, отбогомолить каждое суждение, высказанное всуе, но.. тщетно. Ещё не отзвучала бы последняя мольба о прощении, как новое горделивое слово слетело б с осквернённых уст…

Посему Нидзи-кун стал моей моделью для аттестации в качестве discipline factor. Мне пришлось собственноручно изготовить пластилиновый макет и произвести лазерное сканирование образца; дальнейшее было проще – окраска и выбор подходящего шаблона, благо недостатка в вариантах не было, как не было сомнений, в каком стиле делать образец для рендеринга. Нидзи-кун давно и бесповоротно заявил о себе как о матёром лоликонщике и предстояло ему, стало быть, превратиться под моими чуткими руками — в чиби.

Анимационная прокачка пришлась Нидзи впору, умная головка на непропорционально укороченном теле выглядела умело и, хм.. ловко… Задумавшись о наименовании этой малой человеческой формы, я решил оставить основную часть имени, присоединив уменьшительный суффикс и модную примочку через дефис. В итоге получился вполне себе самодостаточный нидзик-нано ^_^. Одетый во фрачную пару он выглядел уверенно и надменно — уже первый комплекс базовых движений выявил непреклонную осанку и снисходительное подмигивание. Однако создал я его отнюдь не лулза для…

Труд демиурга не бескорыстен и требует своевременной оплаты. Прежде всего, мне было бы приятно от его лица слышать в свой адрес благодарность как создателю, подарившему этой забавной зверушке очередной час драгоценного времени, что для чего я и внедрил в код патч «clock alarm» с возможностью выбора переменной: hour | half hour. Текст обращения, первоначально, звучал следующим образом:

Уважаемый Егор!
Умер Бог и час упёр…

Несмотря на некоторую сумбурность и сомнительную согласованность, текст имел некоторые коннотации к Ницше и мне нравился. Получасовой вариант был менее концептуальным, но содержал меседж, доступный социальной личности:

…Это явная цитата
Из Пелевина, ребята.

Уста Нидзи-куна придавали этим строкам значительность и весомость. Что привлекает в виртуальных персонажах, так это моментальная настройка. Смена прикида — в один клик. Латексный нидзик выглядел очень мило и располагающе. Помахивая плёткой в дружелюбной манере, он интересовался:

А ты практикуешь нидзидо?

Глядя на такой «нидзен», я реально готов практиковать не только нидзидо, но и нидзюцу, чего обычно избегаю, полагаясь более на стратегию воина. А из неё следует, что выиграл не тот, кто победил, а тот, кто умеет проигрывать. Ещё один нюанс: я никогда бы не поверил в этот синтетический образ, если бы он время от времени не вставлял уместную, по его мнению, фразу:

Егор, пожалуйста, воздержитесь от употребления инвектив…

На что я всегда рефлекторно отвечал: употребляю, но исключительно ради поднятия творческого тонуса. После чего срабатывал пятисекундный тайминг, и он добавлял:

…меньше пафоса, скромнее будьте…

Вот так, господа. Забота бодрит.. нет, бодрит не то слово — заводит…
Помнится, в лихие девяностые дарил я милым подружкам тамагочи, забавную игрушку, требующей постоянной заботы и внимания, за что был заслуженно любим ими и почитаем. Пришла пора и мне заняться попечением няшек. Объектом моей особой любви и заботы, стал, конечно, нано-нидзик. Режим тамагочи предусматривал несколько вариантов попечения, лично меня привлекал вариант «Bunny Drop», в котором нидзик переодевался в костюм кавайного то ли кролика, то ли зайчика, с висячими ушками и трогательным хвостиком.

“…Зайку бросила хозяйка,
Под дождём остался зайка…”

Как говориться, прямо по сабжу… Прижав «лапки» к груди он умилительным образом прыгал — разумеется, в отведённом ему игровом поле. Играть было просто. Наблюдая за шкалой food, нужно было следить, чтобы зайка получал свой рацион и ненароком не издох, только и всего. Было ещё две шкалы, традиционные, для такого рода геймплея: шкала fun указывала на способы интерактивных развлечений, которые добрый хозяин мог разделить с питомцем; и шкала love, указующая на уровень взаимопонимания между благодетелем и зверушкой.

Если с любовью и предметами её олицетворявшими двусмысленностей не возникало, то насчёт развлечений и тем, что производители приставки за них принимало, я был в корне не согласен. Прыгать под унылую скакалку или надувать на пару мыльные пузырики было просто западло, в связи с чем я моментально внёс коррективы в список наших совместных игрищ. Прежде всего, я скрасил досуг излюбленной забавой белогвардейцев, практикуемой в изгнании, — русской рулеткой. Для этого мне понадобился револьвер и пять патронов; шестой по доброй традиции в барабан не вкладывался.

Револьвер найти в наше время, конечно, не проблема. Сложнее было заставить «кавайку» взвести курок. Лично я противник насильственных действий. Переговорами и убеждением можно добиться куда большего. Пары дней в режиме «кролика» оказалось достаточно — тамагочи может сломать кого угодно. Послышался звук вращающегося барабана, затем громкий хлопок, и кроличьи мозги залепили поверхность монитора. Первый блин вдребезги, подытожил я. В смысле мозг комом.

В дальнейшем проблем с револьвером не возникало. Что меня тихо радовало — всё-таки хоть какое-то развлечение. Приходилось даже его притормаживать — у нидзика в образе «брошенного зайки» образовался суицидальный комплекс. Ради нескольких секунд небытия он был готов часами вращать барабан, снова и снова спуская курок, потому что уровень удачи (lucky) мне пришлось поднять до 99%… Сколь велика привязанность буддиста к нирване — что ж, я всегда это подозревал. После такого прочие игры вошли в обиход легко, без всякого принуждения.

Было забавно, что под мехом шалунишки «фурри» оказалась потайная молния, непосредственно вокруг хвостика, раскрывание оной обнажало розовую попку, по которой можно было пройтись кожаной, разделённой на узкие полоски плёткой с отполированной ручкой овального сечения. Или поиграть в лошадку, ибо инструмент экзекуции, будучи приспособлен известным способом к определённому месту, довольно живо напоминал конский хвостик. Набор клизм, который я поставил следующим пунктом в меню развлечений, мой пушистик употреблял уже самостоятельно и добровольно — давала знать морковная диета, весьма способствующая быстрому пищеварению. Так что я был уверен: мой подопечный регулярно имеет свой fun.

Всё это имело характер веселого креатива, но под настроение хотелось иногда чего-нибудь особо душевного. Для того я и устроил свой инновационный интерактивный модуль — song changer. Моя гордость. Теперь с его помощью я удовлетворяю свои самые интимные потребности, а с кем, как не с Нидзи.. ну или с его эрзацем, я могу делиться сокровенным?

— А ну, брат нидзик, исполни мне нечто на бонус!

О, на безупречный вкус Нидзи-куна я всегда могу положиться. Вот и сейчас выпадает реестрик моих текущих музыкальных пристрастий:

1. Usagi Drop OST - Sweet Drops -piano version-
2. Azumanga Daioh OST - Chiyo-chan no Tsukurimasho
3. Serial Experiments Lain OST - Inner Vision
4. Gunslinger Girl. Image Album Poca Felicita - La Principessa Del Regno Della Pasta
5. Ichigo Mashimaro OST - Miu’s Song
6. Sky Girls OST - Baby’s Tears
7. Lucky Star Ending Theme Shuu.Aruhi no Karaoke Box - Sore ga, Ai deshou
8. The End of Evangelion OST - Komm, Suesser Tod
9. Sora no Otoshimono OST - Misaki Meguri
10. Tonari no Totoro OST - Wind At Dusk

Ему ли не знать, что мне нравится больше всего на свете, от чего меня плющит и что вставляет. Прищурившись, я анализирую свои позывы к Прекрасному. Нет. Сегодня мне нужно нечто особенное.. и я включаю «режим Бога»:

— Поставь-ка «Yoru no hoshi» из ниппонского фольклора династии Цин. О, да!.. Это в самый раз…

На очереди следующим объектом дьявольских планов киборгизации стоит nano-lokis — вы верно уже догадались, в какой форме он будет оцифрован?..

Духовный половой союз

Когда процессы над лолилюбами идут нескончаемой чередой, что делать бедному еврею?.. Куда укрыться от разрывающей изнутри потребности в отдаче тепла, щемящей нужде дарить любовь, проявлять сострадание? Кто может дать совет, как избавиться от естественной привычки улыбаться, глядя на беспечные детские лица? Как скрыть от окружающих, а главное, от самого себя, мысль о счастье, которое всегда бывает так возможно, так близко?.. И сколько можно задаваться подобными вопросами? Увы. Нет никакой уверенности в том, что всё вдруг изменится в один час и даже в том, что этот час вообще когда-нибудь наступит. Остаётся жизнь, которую нужно прожить, уже не надеясь на собственный респект и строить — строить голыми руками свой Мавзолей. Мавзолей вечно не сбывшейся мечты…

Говорят что статус дело серьёзное, его трудно получить, но легко потерять. А ещё его нужно поддерживать, не жалея усилий и здоровья. И не дай Боже уступить позицию, ведь только верхняя означает, что ты ещё «на коне» и кое-что в штанах у тебя имеется. Не смей прогнуться под ближнего своего — говорят, это вредно.. для статуса. Один раз, добавляют, не пидорас, а второй не привыкать. Вредная чушь. Прогиб сам по себе ещё не означает потерю статуса. Статуса α-самца в том числе. Напротив, альфы сами прогибаются во всех возможных ситуациях и в самых невозможных позах.

Альфа многое может себе позволить, на то он и «Алеф». Почти Яхве. А прогибаться надо, необходимо иной раз, даже «богу», чтобы заслужить расположение и поддержку мелкостатусной рыбёшки. Ведь по научной методе её нужно прикармливать хоть и необильно, но регулярно. Поражает легкость, с которой самцы этой группы переходят, порой, от сослагательного к повелительному наклонению…

С накоплением культурного слоя связан эффект развития в этой питательной среде разнообразных микроидеологизмов. Монозиготные идеи и одноклеточные, со жгутиком — идиомы, заселяют неохваченное прежде мыслию пространство, постепенно эволюционируя в идеограммы — объекты элементарного уровня программирования. Если на этом этапе внезапно прекратить интеллектуальное развитие, то идеограммы размножатся и займут всем «этносом» пространство конкретного сознания, вытесняя живое и цветущее. Психоаналитик объяснит подобный эксцесс доминированием сверхценных идей. Профан — «тараканами в голове». Не в этом суть. А в том, что 99,9…% процентов человеческого населения живёт в идеологическом плену.

Многочисленные баги подменяют реальное мышление, создавая эквивалент бодрствующего сознания. Иногда программы могут чередоваться, но, как правило, одна «богоизбранная» теория тиранит мозг и диктует сценарии поведения гражданину-рабу. Среди наиболее живучих паразитов религиозно-моралистические суеверия, подлинный бич человекообразных. Стоит подцепить и.. на этом эволюция завершается…

Мы можем наблюдать у поражённой особи все признаки и проявления внешней жизни: она ест, спит, совокупляется и обороняет территорию, однако то, что нам кажется самостоятельным существованием, является лишь следствием исполнения определённого сценария. По сути, перед нами симулякр, — трёхмерная имитация человеческой личности. Жизненно необходимо отличать ходячие симулякры от разумно действующих существ.

Ограниченность может быть выявлена, как эмпирическим научным методом, так и экспериментальным путём. Она неизбежно наложит свой отпечаток и проявится в суждениях, манерах и действиях. Помните, одна маленькая ошибка в классификации может привести к большой беде. Сознание симулякра устойчиво работает в чрезвычайно узких пределах и за этой чертой располагается безграничная зона невежества, в которой стерилизованный мозг поциента может совершить любой губительный выверт. Как бы не давила на субъект внешняя среда, у него есть причина оставаться несвободным — внутреннее закрепощение.

Лишь в редчайших, уникальных случаях сила духа может взять верх, и начинается сложный, многоступенчатый процесс реабилитации. Организм мучительно «по каплям выдавливает из себя раба». Вредные шлаки выходят вместе с ментальными отправлениями. Эти всевозможные реестры, правила поведения в обществе, этика и психология семейной жизни, кодексы строителя коммунизма, схемы вышестоящей иерархии — перечислять можно «до морковкиного заговенья»… Камнями в почках засели «божьи заповеди», а в желчных протоках «заветы предков». Здесь требуется хирургическое вмешательство. Но что бы ни умышляли враги свободы,

ЛИБЕРТОПЕДИЯ ПОБЕДИТ!

Для создания здоровой среды требуется заселить пространство синтаксиса естественной микрофлорой, ибо просвещённый разум сверхценные идеи уже не обременяют. Атеистический глютамин-комплекс, разумный скептицизм, стоицизм в гранулах и таблетках, местно требуются инъекции цинизма в поражённые зоны, по показаниям. В конкурентной среде идеям-паразитам приходит конец. И тогда обнаруживается, что синтаксис образует значительно более сложные взаимосвязи с внешней средой.

Редкий художник слова использует его — слово — по назначению. Дар словотворца пропадает втуне. Казалось бы, чего проще — перейти от пустого к целокупному, от худого к полновесному; сделать «логосом», что и пенисом, наполнить пустые закрома пьянящим, освежающим, животворящим словоизвержением?.. Есть и практический аспект. Метод вербального соития есть прямой путь сделать партнёру приятно, избегая опасности подцепить генитальный герпес, лишай и прочий фансервис. Налицо и большая свобода отношений: можно попробовать с мужчиной женщиной, собачкой (шучу).

Естественно, легче погреть партнёру простату, чем пошарить мозжечком в поисках элегантного экзерсиса. Проще подставить очко, чем духовно ободрить — завафлить орально, а не повлиять морально… Да, так мы и катим по гладким рельсам, в логово презренного Попса…

В ноуменальном пространстве, вербальный секс — естественное явление, используемое в практике духовно-полового сожительства. Человек интеллигентный с этим согласится, а прочим излишне пояснять. В плебейской среде традиционно популярен такой примитивный и до крайности натуралистичный стиль, как «ебля мозга». Конечно, интеллигентно совместимым партнёрам противен столь грубый экстрим. В интеллектуальной стихии кроется бесконечное разнообразие мозаичных сочетаний полиморфной дискурсивности и многоуровневая глубина фрактально-лингвистических построений. Синонимическая прелюдия с легким языковым инструментарием должна перерастать в полиномическое язвление предикативными эпитетами. Плетение словес и языков сплетенье…

Но достоинство великого синтаксиса не ограничивается одними лишь орально-компульсивными утехами. Можно, например, всадить эрегированный лингво-лингам прямиком в ретирадную область, причиняя досаду и горькое недоумение, а можно присунуть так ловко, что орошенный деепричастиями совершенного вида партнёр будет только щуриться. Лишь избранным доступно лексическое словобложие, высоты копросемантики и семиотическая фетишизация. И уже совершенно трансцедентны для профанов сферы соблазнительно-утончённого изврата — вершины «логорастии и лингвопедии»… Вот где подлинный Тибет Духа и Шамбала Страсти. Блаженны алчущие, ибо:

ТОЛЕРАСТЫ СПАСУТ МИР!

Легенда о практике эксплуатации успешной модели партнёрских отношений на севере европейского континента привычно встроилась в матрицу общественного сознания. Воздадим же почёт группе любящих, своим примером давшей повод именовать сожительство втроём «шведской семьёй» — имена их неизвестны, но подвиг бессмертен. Затем уже ядерное разоружение, перестройка, гласность, демократизация и последовавшая за ними властная вертикаль внесли свои коррективы, так что теперь объединяться в шведские семьи могут не только лояльные друг к другу партнёры, но даже политические соперники.

А что ещё остаётся? Раз по закону людям запрещено жить так, как им свойственно, приходится вступать в союз, или унию, по освобождению всех живых существ от тирании колеса перерождений. Да, они таки добились своего. Вместо того чтобы тихо и мирно почивать со своими возлюбленными, люди по всему миру сбиваются в стаи, дабы ниспровергать и рушить, а затем.. воплощать в реальность проект нового мира, в котором уже не будет репрессий на сексуальной почве.

…Кто был ничем, тот станет всем.. в пределах разумного…
Уверен, День Нашей Победы сегодня реален так же, как полвека назад была реальна шведская семья. Даже более — как Локис и Нидзи.

…хотя, это ещё вопрос, кто мы: просто друзья? или уже духовно-половые партнёры?..

Положим, я ответ на этот животрепещущий вопрос знаю — для меня он очевиден, как всё элементарное. Вот я весь перед вами — либеро-пидор, либераст, либертэн и далее со всеми остановками. Мало кто определился со своей ориентацией столь же недуально. Я воспеваю благой инцест и проповедую многообразие полов. Черносотенцы этого мира жаждут меня распять и изжарить. Я субъект с либертарной ориентацией и мне не стыдно. И друзья у меня такие же. И родные. И коллеги по работе. И все знакомые, и прохожие на улице. А с прочими я не общаюсь и правильно, между прочим, делаю…

Однако лишь двое избранных могут довести органы моих творческих чувств до исступления. Или, иначе говоря, фибры. Они ведь художнику необходимы, как лёгкие.. только больше. Когда Локис зажигает, мне там делается горячо, а когда Нидзи многозначительно молчит, на члены мои снисходит прохлада, и я думаю: «как высоко парит мой индейский брат». Отсюда вывод: конечно, партнёры — и половые, и.. по духовной части…

Кто ещё, повторяю, смог бы довести меня до климактерического оргазма? Полагаю, Набоков, перевернулся бы в гробу, причём не раз, узнав, чего понаписал тут Алёша в качестве своеобразного послесловия к «Лолите». Посмотрим правде в глаза: как демиург слова он перспективен, обладая при этом известностью лишь в культовом ареале. Но уж если забрезжила на горизонте надежда распять Локиса на кресте общественной морали – надо действовать. Пора. Они хотели Новую Сексуальную Революцию — и они её получат. Ведь что ни говори:

УЧЕНИЕ ФРОЙДА ВЕРНО.. ПОТОМУ ЧТО ОНО ВЕЧНО…

И я со всей пионерской прямотой, перед лицом своих товарищей торжественно обещаю: говорить правду, одну только правду, и ничего кроме правды. И буду этого придерживаться, хотя и довольно странно ощущать себя участником такого полового союза.. и особенно «членом»…

Практически я ко всему готов и на всё согласен, лишь бы привнести свои пять золотых в общую копилку. Однако вербализировать мою безмерную преданность в пределах синтаксиса весьма затруднительно, хотя на практике это выходит без излишних усилий — вот странность. Ещё я заметил, что чем путанее и замысловатее изъясняешься, тем легче тебя понимают.. хм, тоже не факт — вот вы, к примеру, следите за стилем моей авторской пунктуации? Если нет, тогда я прав на все сто. Степень изощрённости речи имеет прямую пропорциональность с уровнем цинизма — это я вам говорю как адепт. Если вы замечаете, что выглядывает порой из-под рясы у Локиса — вы наш человек. Вот Нидзи — видит, и в свойственной ему галантной манере выводит шалуна на чистую воду (единственно из буддийского сострадания ко всем живым существам), чтобы и другие рассмотрели во всех подробностях.

Если же и вы чувствуете духовное сродство и вдобавок имеете некоторые творческие потенции, то присоединяйтесь господа, будем шалить…

Так, имея сношения с моими милыми друзьями, взаимодействуя духовно и практически, чего только я не усвоил эстетически, как только не пострадал морально. Вот сейчас родной и близкий человечек ждёт, чтобы я обслужил его по полной программе… Даже не знаю, какую принять позу… Позу Локиса? Ну, нет, это слишком пафосно, Нидзи-бой, попробую занять более естественное положение… Итак, ноги на ширине плеч, руки на уровне клавы, пальцы на глубине девственной плевы…

Включаю рубильник.

Должен признаться, все предыдущие тексты я писал не столько от ума, сколько от сердца. Или, иначе, как бог на душу положит — без заранее определённого замысла.
Сегодня я впервые предлагаю вашему вниманию так называемое программное произведение (подсказка будущим локисоведам) — то есть произведение плановое, логически и последовательно выводящее на идейную магистраль моего скромного мысле- и слово- творчества, каковой она открывается мне и моим друзьям на сегодняшний день — 7 июля 2011 года.
Я хочу сказать, что рассказ этот является в некотором роде заказным. В том извращённом, зеркально-нарциссическом смысле, что я сам и заказал его себе, предварительно оговорив основную идею и назначив главных героев. Впрочем, второстепенных я тоже брал не с потолка. А из ящиков письменного стола, если угодно. Внутри текста вы встретите документальные свидетельства событий нашего недавнего прошлого — отдельных эпизодов бытия, сгинувших вместе с секундами минувших эпох. Однако есть в нём и то, что относится к эпохам, покуда ещё не наступившим.
Можно ли понимать сказанное, как то, что данное произведение стало продуктом чистого разума? Ни в коем случае. Ибо любое движение моего пера — смею думать, что вечного, — управляется сердечной мышцей: оно подчинено в первую очередь чувству, которое не может быть измышлённым по определению…

Е.Е., коллеге по.

Стилофилия

СТРАСТЬ

Человеческих слабостей не счесть. Одни уступают соблазну, балуя себя дымком тлеющей травки, иные — глотком-другим любимого бренди, третьи пускаются во все тяжкие, пользуя органы размножения представителей живой фауны, четвёртые фанатеют от футбола (преферанса, бильярда, блэк джека, рулетки — нужное подчеркнуть). Немало и таких, кто падок на всё перечисленное — мне ли вам рассказывать. Философы оправдывают свои страстишки, апеллируя к энергии космоса и даже намекая на интимную связь со Вселенной — чего только не говорят.

Подавляющее большинство граждан всенепременно что-нибудь коллекционируют — начиная с яхт по десятку миллионов нефтедолларов за штуку и кончая пивными крышечками, буквально подножными — хотя лучше сказать, начиная с крышечек и кончая яхтами. Впрочем, какая разница — важно не чем кончаешь, а от чего. Забегая вперёд, дам догадку: собирая что ни попадя, мы лелеем и утоляем свою патологическую жажду власти над сонмом верных подданных.

Нет возможности даже перечислить объекты, вызывающие наше вожделение: почтовые марки, спортивные автомобили, букинистические издания, оловянные солдатики, колокольчики, монеты и купюры, шляпки и галстуки, наручные часы и портсигары, цветные стёклышки и морские камушки, медные пуговицы и фарфоровые куклы, чемоданные наклейки и проездные билеты, автографы великих соотечественников и картины малых голландцев, сорта гладиолусов и хирургические инструменты, африканские маски и наконечники скифских стрел, курительные трубки и оттиски гербовых печатей — остановите меня, а то я никогда не кончу.

Я знавал солидного дяденьку, который коллекционировал трусики юных девственниц — добывал их с риском для жизни. Не говоря уже о репутации. И, между нами, чем труднее доставался собирателю очередной экземпляр, тем выше ценил он эту вещицу. Ощущаете привкус субъективного? Да и может ли вообще быть какая-то объективность в оценке уникального — когда тираж изделия равен единице! Нет, нет и ещё раз нет.

Пример. Допустим, вы коллекционируете пистолеты и револьверы. А что, вполне себе животрепещущая тема, не обязательно причём чисто мужская. И есть у вас уже кое-какое собраньице, пусть хотя бы всего несколько единиц. Но. Среди прочих хранится в ваших закромах маузер товарища Дзержинского — ну, допустим. Мало ли как вышло. Лежит — и всё тут. Радует вас своею воронёной сталью, невзирая на страшноватый, революционный её холодок. Металла то есть лютую стынь — вы ощущаете её, когда берёте экспонат в руки с целью протереть его специальной ветошью. Для этого якобы.

Но всё же, обслуживая собственно материальный объект, вы обслуживаете своё чувство обладания — погружаетесь, возможно, в состояние медитации, предполагающее некую сопричастность с судьбой этого самого предмета — не просто оружейной единицы за инвентарным номером таким-то, но единственного в своём роде маузера, из которого… Ну, дальше понятно: даже сам тот факт, что Железный Феликс сжимал железной своей ручищей железную эту рукоять, дорогого, как говорится, стоит. И в прямом смысле, и в переносном…

Моё витиеватое предисловие — суть попытка разобраться в самом себе, сформулировать причины, заставляющие меня заниматься этим порочнейшим делом, коллекционированием. А именно — фанатично собирать принадлежности для письма: авторучки, карандаши, перья, чернильницы et cetera. Эта премерзкая перверсия носит загадочное, едва ли не медицинское имя — stylophilia. Так что позвольте отрекомендоваться: такой-то и такой-то, стилофил со стажем.

Помнится, ещё в детстве, двенадцатилетним мальчиком часами простаивал я у витрин канцелярских магазинов — преимущественно в окружении девочек, таких же заживо зачарованных, — склонившись к вожделенным автоматическим ручкам. В те времена к нам завозили китайские и корейские, из благороднейшей пластмассы чёрного, красного и бежевого цветов; некоторые имели крохотную инкрустацию — позолоченный ромбик возле полуоткрытого пера, тоже позолоченного. Хотя назывался объект страсти, в обиходе и на ценниках, — авторучка с золотым пером.

Задним числом анализируя свои детские переживания от созерцания этих соблазнительных предметов, начинаю понимать: пишущий узел авторучки я подсознательно ассоциировал с девичьими гениталиями. Более поздние наблюдения укрепили эту связь — так, например, открывание колпачка означало для меня обнажение письки, которая могла оказаться более или менее открытой в зависимости от индивидуальной анатомии владелицы — её лобковой складочки (pubis plica) и выступающего наружу отростка страсти (clitoris) — в точности как закрытое, полуоткрытое и полностью открытое перо.

Вероятно, именно это и впечаталось в моё детское бессознательное там, у моей первой витрины письменных принадлежностей — то был импринтинг предмета сладострастия, лакомого и недоступного, наполнявшего мою детскую душу предчувствием оргазма. Более сильное ощущение я испытал потом лишь однажды, когда годы спустя опять оказался в толпе завороженных прелестниц и, находясь под волшебным наркозом объектов своего обожания, осмелился вложить пылающий от страсти палец во влажную ладошку одной из девочек, прошептав ей на ушко: повыше колена, пониже пупка висит авторучка и два пузырька… Школьница покраснела, но руку не отняла.

Возвращаясь в детские годы, добавлю: когда я ощущал на своих щеках горячее дыхание девочек нежного возраста — подозреваю, тоже возбужденных видом гладенького продолговатого предмета с округлым концом — это отзывалось во мне тревожным трепетом, воспламенённым их пошмыгиванием, перешептыванием и доносившимся до меня запахом тугих девчачьих косичек — всё это, вместе с ненаглядным стилом под витринным стеклом, сливалось внутри в реку могучего желания овладеть. Точка.

Чем мне предстояло овладеть, показало будущее. И, по ходу пьесы овладевая желанным — вожделенным до дрожи в членах — я не мог никогда насытить ту детскую жадность, что возникла в сердце маленького мальчика — неуёмное желание иметь в руках эту волшебную палочку — стило — магический инструмент для передачи мыслей на расстоянии. Мыслей и, главное, чувств.

Я скопил деньги — естественно, тайком — и купил ту авторучку — с золотым пером и трогательным ромбиком на лобке, изумительного алого цвета и округлой маленькой попкой. Она была Прекрасна. Она была настолько хороша, что я не рискнул бы показать её никому на свете — дабы ни с кем не делить наслаждение смотреть на неё, трогать, гладить, писать — это была самая взаправдашняя ревность: я хотел быть единственным её хозяином и любовником.

Глубокой ночью я вставал, запирался в туалете и, замирая от волнения, записывал очередную страничку в свой тайный дневник, который хранил в секретном месте с вложенной в него ручкой — она служила мне только для этой цели. Одной ей я доверял свои самые сокровенные мысли, о которых не осмеливался говорить вслух — она же, моя молчаливая возлюбленная, надёжно сберегала эти ночные исповеди. Пубертатные мои излияния, которые я без натяжки могу назвать поллюциями.

Не могло быть и речи, чтобы использовать предмет моей страсти в школе — там я писал самой обыкновенной школьной авторучкой, как все. Однако таким, как все, я уже не был — тайное владение волшебным стилом повышенной искренности делало меня иным. Эта инакость проступала наружу в виде этакого подросткового снобизма: да вы-то, придурки, ни о чём даже не подозреваете — а я могу о любом из вас так написать своей остроконечно алой ручкой — мало не покажется!

LUCKY CURVE

Негласный роман с моей маленькой кореяночкой вошёл в стадию постоянной связи, когда случилось новое потрясение, вызванное той же пагубной страстью к средствам письма. В сентябре у нас появилась новая ученица — очаровательное русоволосое создание с наичистейшим голосом и абсолютным слухом — помню, как певунья выводила на концертах самодеятельности: то берёзка, то рябина, куст ракиты над рекой — край родной, навек любимый, где найдёшь ещё такой!.. — я едва сдерживал слёзы.

Более того, случайно стало известно, что отец девочки служит штурманом на воздушном лайнере ИЛ-18, выполняющем международные рейсы, — это немало возвышало её в глазах одноклассников: ученица, имени которой я по странной причине не помню, представлялась мне совершенно недоступной — буквально заоблачной. Вероятно, такой она и была — та девочка, оставшаяся в моей неверной памяти прекрасной незнакомкой.

Сейчас, по прошествии десятилетий я опускаюсь на колени и прошу у неё прощения: прости меня, недостойного отрока, оглушённого страстью, — это я украл твою авторучку, небесно-синий Parker, — не устоял, мерзавец! Едва завидев это сокровище в руках прелестницы, я обезумел от похотливого желания завладеть им: ласкать пальцами, сосать ртом, лизать языком его гладенький корпус — словом, делать с ним всё, что может делать законный хозяин. И, не сомневаюсь, то самое, чем уже занималась с ним его несовершеннолетняя обладательница — разумеется, приватно.

Всё произошло буквально помимо моей воли, как будто мною руководил сам магистр ордена иезуитов: авторучку в её руках я заметил на втором уроке — это был русский — а во время следующей спаренной физкультуры я попросился в туалет, опрометью забежал в раздевалку для девочек и выкрал вожделенный паркер из портфеля соученицы, лишив девочку предмета её любви и гордости, каковым являлся подарок отца. У меня хватило коварства, прикарманив авторучку, не убрать её в карман, а спрятать за сливной бачок в женском туалете. Так что когда весь класс торжественно и строго обыскали после окончания уроков в поисках пропажи, я спокойно выложил на парту содержание портфеля и карманов одежды. Авторучку не нашли.

И только на следующий день я вынес её из школы в мешке с мусором, вызвавшись помочь уборщице, и уже на мусорке нежно обтёр от пыли и заложил в носок, зацепив за резинку золотую капельку клипсы, — так и донёс добычу до дома, ахиллесовым сухожилием ощущая свою порочность. Сладчайшую впрочем. Дома же, уподобившись Кощею, чахнущему над златом, я позволил себе предаться акту совокупления с новой возлюбленной — потрогать её во всех местах, раскрыть и в подробностях изучить внутренности.

Не могу удержаться от замечания, которое оценит только знаток. Самый кончик её червонно-золотого пёрышка слегка загибался кверху, а в основании шла надпись: PARKER. LUCKY CURVE. Позже, наведя справки в энциклопедии, я выяснил, что означенная lucky curve — есть не что иное, как патентованное изобретение самого Джорджа Паркера: искривление фидера «отодвигает» лишние чернила в тело ручки, когда вы не пишите — сравните со сфинктером. Линия загиба и является той самой везучей кривой! Но в мою первую ночь с этой родовитой американкой я не имел ни малейшего понятия о её поистине знатном происхождении — я просто упивался ею, как дикий горец, укравший невесту…

Наигравшись, я достал, наконец, чистую тетрадь и сделал в ней первую запись — это был подробнейший рассказ о том, как я совершил это преступление: начиная с куста ракиты над рекой и кончая туалетом для девочек с последующим выносом мусора. Если бы это драгоценное свидетельство сохранилась, я бы непременно назвал имя той, что стала моей первой жертвой и перед которой я стою сейчас на коленях, моля о прощении: девочка, я готов вернуть тебе похищенное в десятикратном размере — возьми десять авторучек из моей коллекции, но прости!..

Это изумительное стило цвета синего сапфира обладало совсем иным характером. У него было упругое золотое пёрышко очень широкого диапазона, что позволяло в зависимости от силы нажима получать линию разной толщины — от волосяной до каплевидно-жирной, как если бы перо это было гусиным. Указанное свойство инструмента устанавливало уже другие отношения между мной и материалом — так меняется движение руки художника при смене резца или переходе с беличьей кисти на колонковую. У меня совершенно переменился почерк, и создалось странное ощущение, что небесно-синим паркером продолжает водить его прежняя хозяйка — только посредством моей уже руки.

Я был потрясён этим неожиданным открытием, которому впоследствии нашёл фундаментальное применение: в зависимости от свойств инструмента, которым я пользуюсь, изменяется стиль письма и даже логика мышления автора, то есть меня самого, — иными словами, вместе со стилом я меняю свои ипостаси, которые через инструмент получают ясную визуализацию. Это явилось сильнейшим стимулом пополнять зачатую коллекцию письменных принадлежностей — при этом я занимался не банальным накопительством, но коллекционировал характеры.

Прошло несколько лет, и в моём гареме появились десятки прелестных образчиков перьевых и шариковых авторучек, автокарандашей, фломастеров, лайнеров, маркеров, роллеров, рапидографов всевозможных цветов и размеров. Не скрою, завелись даже рейсфедеры, от коих я впоследствии отказался ввиду известной склонности последних к исключительной прямолинейности — поворачивали они неохотно, отвечая на применение силы душераздирающим скрежетом и окропляя белоснежные окрестности бумажных полей траурными гирляндами клякс.

Все прочие меня радовали. Это были идеальные дети — красивые, кроткие, покладистые — они разрешали себя щупать и гладить, услаждая меня совершенством их телец. Они нашёптывали мне свои наивные речи — не лишённые хитрецы, но в то же время совершенно искренние — они были милы до слёз. Они практически не просили есть, довольствуясь небольшим количеством чернил, и писали, писали, писали — столько, сколько я хотел.

Ни я, ни они не воспринимали писанину как работу — но исключительно как игру. Ибо никто никого не принуждал — нам просто было интересно сношаться друг с другом. А то, что в результате выходили тексты, получалось само собой — это было побочным продуктом наших тайных забав. Нашего, с вашего позволения, петтинга. Побочным продуктом, именно. Я всего лишь естественным образом метил бумагу, как подобает альфа-самцу: с жадностью упивался жизнью — читай бумагомаранием, — пылая от страсти с одной из моих наложниц — сгорал дотла, а затем воскресал, как птица Феникс, чтобы снова вспыхнуть и гореть — уже с другой.

RUSSIAN LITERATURE IS BETTER THAN SEX

Их было без счёта, моих маленьких разноцветных возлюбленных, но я не уставал добавлять в коллекцию всё новые и новые экземпляры — потеряв всякую меру, я действовал как безумец, приносящий в жертву рациональность поступков в угоду одной лишь похоти. Которая в моём случае имела, очевидно, лилово-чернильный цвет.

Меняя любовниц, как перчатки, я обнаружил свойство, которое вначале не было для меня очевидным: если при написании одного из своих рассказов я использовал роллер Rotring серо-стального цвета с красным колечком на колпачке, то этот инструмент уже не годился для нового текста с другим лирическим героем, от лица которого ведётся повествование — моё стило столь глубоко входило в роль, что заставить его принять иной образ не было никакой возможности — легче было взять другую авторучку, скажем, черную Aurora Alpha или оранжевый Montblanc-212 — каждый раз надо было пробовать, подбирая стило по характеру. Что я и делал, идя на поводу своего капризного инструментария.

Обмануть самописку иногда удавалось — тщательно промыв и заправив чернилами другого цвета или заменив пишущий узел, если речь шла о шарике, — этим я пользуюсь и по сей день. Но на подобные ухищрения я иду лишь с «любимыми жёнами», эксклюзивными представительницами благородных семейств: Waterman, Sheaffer, Conway, Stipula… Простушек я, как правило, употребляю однократно, хотя, признаюсь, не могу отказать себе в удовольствии соблазнить невинную девочку, какую-нибудь no-name — безвестную модельку из средней школы, беленькую или тем более цветную.

Чтобы раздобыть этакую «банальную экзотику» (термин мой) приходится прибегать чуть ли не к военным хитростям. Или, по крайней мере, полувоенным. Одно время, к примеру, мне пришло в голову вести литературный кружок — простенько, но со вкусом. Местечко, прямо скажем, преимущественно для девочек — не обязательно красавиц писаных, но зато на диво самоуглублённых — любительниц, что называется, в себе покопаться. С помощью той же авторучки — разве не прелестно. А кто лучше меня покажет — как. Каким концом, насколько глубоко, когда быстрее, когда медленнее, что при этом фиксировать и в какой момент лучше уже остановиться — ничего нет важнее умения удачно кончить.

Об инструменте внедрения разговор был особый — я настоятельно рекомендовал перьевую авторучку. Не обязательно с округлым задним кончиком, но желательно. Дабы не причинить себе серьёзных травм. Я взял в союзники ленинградский завод «СОЮЗ» — он наладил производство замечательных самописок для начинающих. Это были капсулообразные фаллоимитаторы из гладкой пластмассы, толщиной не более сантиметра — как раз для моей школьной аудитории.

Несколько занятий мы непременно посвящали искусству изливать из себя сокровенное. Для этого надлежало овладеть техникой медитации — чуть было не сказал мастурбации: принять удобную позу, расслабиться, вызвать нужный образ, быть может, пососать кончик, согреть его во рту, поласкать языком. И лишь после продолжительной любовной игры со стилом приступать к собственно пенетрации — когда на кончике пера явственно блеснёт капля выделений, происходящая из желёз внутренней секреции. Обучая детей, я ностальгически обращался к своим первым эпистолярным опытам в ночном туалете — то был бесценный материал из личных архивов онанирующего мальчика-подростка.

Начинающих авторов следовало предостеречь от злоупотребления фрикциями — моя методика была ближе к философии даосизма, любовной Тантре. Под предлогом расписать перо я заимствовал то у одной, то у другой из моих подопечных её интимную письменную принадлежность и похотливо уносил домой — разумеется, на время. Всякий раз это становилось волнующим приключением, головокружительной авантюрой, бегством в детство.

Едва я сжимал пальцами нежное девочковое стило, как тут же впадал в настоящий транс — так, что начинал писать детским почерком и думать детские мысли. Наслаждение, получаемое от письма таким патологически изменённым способом, было сравнимо разве что с удовольствием от любовного соития — но было в разы сильнее. Совершенно случайно я узнал, что издательство Ardis, движимое благими намерениями посредством русской литературы отвлечь граждан от героина, получившего тогда распространение в Соединённых Штатах, выпустило футболку с девизом: Russian Literature is Better than Sex. Полагаю, я оказался единственным, кто воспринял этот месседж буквально.

Я дал ему практическое воплощение в ныне забытой эротической забаве социализма, которая представляла собой общение через настенные росписи и могла бы называться, скажем, «виртуальный секс в общественных местах». Для человека нового времени, свободно странствующего по сетевым закоулкам и изливающего свои тайные мысли хоть на секснароде, хоть на лолкинете, это наше развлечение покажется, наверно, чистой экзотикой — как берестяные грамоты в эпоху цифровой печати. А ведь была своя прелесть в берестяных грамотах — взять хотя бы запах. Однако запах — лишь составная часть чего-то более важного, а именно, аутентичности написанного.

Ради её достижения я делал, например, так. В некотором подъезде — где-нибудь в центре города — мною облюбовывалось местечко: какая-нибудь просторная лестничная площадка с широким желательно подоконником — по «наскальным рисункам» всегда можно было оценить популярность данного подъезда среди целевой аудитории — учащихся средних школ. О, я обожал исследовать граффити, оставленные здешними посетителями — мальчиками и девочками-подростками, у которых не было иного места потусоваться, кроме пресловутого парадняка, — здесь целые поколения проходили свои первые университеты: дружили, ссорились, взрослели, влюблялись, ревновали, теряли девственность.

По степени откровенности письмена в парадных можно было сравнить разве что с их аналогами в общественных туалетах, которые, к слову, были с общественными подъездами равнодоступны — в силу своей открытости и бесплатности.

«Хочу дружить с девочкой 13-14 лет. Мне 15», — можно было прочесть тут (синей шариковой авторучкой по бледно-салатному фону стены). И тут же рядом — другим почерком: «Иди на хуй, малолетка!» (орфография и пунктуация везде мои).

«Познакомимся с парнями. Света, Оля». «В каком ты классе?» «В 8-А. Как тебя зовут? Ты куришь?» «Курим WINSTON. S, V». «Оставь за батареей пачку с 2 сигаретами. S, O». И так далее, опуская ненормативную лексику, которая чаще всего присутствовала тут в виде бессвязных восклицаний — просто как выражение внутренней свободы в ответ на моральные запреты.

Так вот, если первым моим желанием было познакомиться с раскрепощёнными пубертатными девочками, искавшими приключений — разумеется, любовных, каких же ещё, — то по мере обретения опыта такого виртуального общения мне сделалось откровенно скучно. Ибо что может предложить маленькая девочка взрослому мужчине — не на реальном свидании, а в том самом письменном виде?! Лишь однажды, имея продолжительную переписку с милой провинциалочкой одиннадцати лет и потчуя её эротическими откровениями от лица ровесницы, я получил желаемое. Текст нескольких её писем привожу здесь без купюр — исключительно в качестве лирического отступления от рассказа про «берестяные грамоты» зассаных подъездов социализма.

Света!
Отвечаю тебе на твоё тайное послание (Т.П.)
Вот мои данные
Рост 149 см
Вес 32 кг
Окружность груди 66 см
Талия 56 см
Окружность бёдер 67 см
Окружность икры 24 см
Окружность шеи 28 см
Окружность бедра наверху 43 см (сначала было 45, но исправлено на 43 — прим. авт.)
Окружность руки выше локтя 20 см
На машинке я шить умею, ведь у нас в школе мы на уроках труда шьём. В 4 классе мы шили фартук. Вязать я немного умею. Света, расскажи (с одноклассником или ещё с кем-нибудь) у тебя была любовь? И где вы познакомились?
Если не хочешь, можешь не писать. Я пойму.

Хочешь, кое-что расскажу.
У нас в классе примерно 6-7 парней щупают девчонок, а на улице бегают за ними.
Как догонят, если никого нет, даже под юбку лезут.
А у вас такого нет?
У нас из параллельного класса девчонку вообще защупали!
Я теперь стала парней бояться!
Пиши!

О наших посланиях я никому не говорю (я ведь не дура).
Когда я читала твоё тайное послание, у меня в письке сердце стучало и вообще, когда я такое что-нибудь читаю, у меня в письке всегда сердце стучит.
А ваш тренер уж очень сильно увлёкся. Напиши, есть у него жена? Представляю, если есть, как он её …
Ну, ладно. Знаешь, Света, ты этим сильно не увлекайся, а то может быть кое-что после этого. Ну, ты меня понимаешь. Интересно, почему он именно к тебе так пристал? По-моему, ты ему понравилась. И мне ты тоже нравишься. Знаешь, мне никто так не делал.
У тебя была менструация, ну, кровь из письки текла? У меня нет.
(А если не было, то если поебаться, то ребёнка не будет).
Но на всякий случай ещё раз пишу, с тренером не увлекайся.
Ты не думай, что я тебе завидую. Просто тебе повезло.
У меня на письке маленькие волосики, а сиськи только начинают расти. А у тебя?
Ну, пока.
Л.
ПИШИ!

Напомню, что в этой переписке я исполнял роль одиннадцатилетней девочки, которая делится с подружкой своими первыми эротическими переживаниями — для этой милой авантюры была использована перьевая авторучка завода «СОЮЗ» — школьная версия с полуоткрытым пёрышком, — заправленная фиолетовыми чернилами. Уже сам инструмент вкупе с листочком бумаги, неряшливо вырванным из тетрадки в клеточку, создавал прелестную ауру — атмосферу пятого класса средней школы со всеми вытекающими. Чтобы дать о ней более полное представление — хотя всё же не вполне полное, так как оригинал был отправлен по почте адресату, а у меня остался лишь черновик — процитирую фрагмент из моего письма к моей незабываемой маленькой жительнице города N. Которая теперь, разумеется, совсем уже большая — привет, Л., не сердись! Ведь ты стала героиней моей повести! А, возможно, и всей жизни…

Люся!
У меня в зимнем лагере было кое-что интересненькое. Я сейчас всё тебе расскажу, но только ты не болтай, как мы с тобой договорились о наших Т.П. Помнишь?
Ну вот, в общем, с нами туда ездил один молодой тренер. Александр Григорьевич, но мы звали его просто Саша. Ведь ему всего лет 25-30, а выглядит вообще как девятиклассник.
Он нас обычно укладывал спать и сидел у нас в палате подолгу. Особенно если мы не могли угомониться. Нас в палате было 6 девочек: две из 7 класса, одна из шестого и три из пятого. Он нам обычно читал книжку или что-нибудь рассказывал. Потом, когда мы уже засыпали, он уходил в свою комнату.
Но однажды я проснулась ночью и вижу, он сидит на кровати у Наташки Лебедевой. Я стала за ним подсматривать. Знаешь, Люсь, он руку ей под одеяло засунул и что-то там делает. Потом подошёл к Маринке Липницкой и то же самое, одеяло приподнял и туда смотрит.
Я сначала не могла понять, что это он проверяет. Ну, я притворилась, что крепко сплю, а одну ногу из-под одеяла высунула. Храплю так тихонечко. И представляешь, он ко мне подходит, садится рядом и по ноге гладит. Потом одеяло раскрыл ещё немножко и туда рукой. Стал трогать мне живот, а после раздвинул мне ноги и потрогал письку.
Я, конечно, делаю вид, что сплю, как убитая. Он тогда мне трусики приспустил и стал письку мять пальцами. Знаешь, Люсь, мне так приятно стало!
На следующий день я прямо не могла дождаться вечера. В общем, когда все уснули, он снова приходит. Я одна не сплю, а только притворяюсь. И представляешь, он сразу ко мне подошёл, погладил по голове и рядом сел. Сунул руку под одеяло, погладил очень нежно по груди, по животу, а потом опять руку в трусики! У меня прямо писька защекоталась, так он ласково прикасается! Опять трусы приспустил и со мной рядом лёг. Я только ужасно боялась, что он заметит, что я не сплю. Но он не заметил. Опять стал мне письку рукой мять и внутри пальцем водить. То есть губки раздвинул и туда палец вложил. А ещё поцеловал меня. После встал, трусы мне одел и ушёл. Вот так он каждую ночь приходил ко мне и что-нибудь такое делал…
Я сначала боялась немного, но потом мне это даже понравилось. Теперь я жду не дождусь, когда мы с ним в летний лагерь поедем. А перед тем, как заснуть, я сама себе письку мну. И трогаю всё внутри. Мне ужасно нравится так делать. Но всё равно Саша делал приятнее!..

Перебирая свои тайные архивы, вновь и вновь прихожу к выводу, что моя коллекция письменных принадлежностей имела характер отнюдь не музейный, но самый что ни на есть прикладной, действующий — каждый её экспонат был отождествлён с личностью писца — в моём случае лучше сказать писицы, — сопоставлен с тонкой моторикой её руки, определяющей почерк, но главное, с образом её мыслей. Это было настоящее собрание театральных персонажей, этаких травести — не склад письменных принадлежностей, а как бы пансионат или принадлежащий мне детский приют — так что я мог когда угодно заняться любовью с любой из моих возлюбленных — о, сколь прелестны бывают иные тавтологии!..

ЛОВЛЯ НА ЖИВЦА

Вернёмся однако к покинутым на время петербургским подъездам, которые в те незапамятные времена звались ещё ленинградскими. Я остановился на том, что всерьёз разочаровался виртуальными отношениями с девочками-подростками, искавшими приключений на лестничных площадках моей юности. Глубоко, надо сказать, затянувшейся. И вновь мой извилистый путь, который так и просится быть названным lucky curve, озарила страсть к стилофилии. Пользуясь то одной, то другой из своих многочисленных наложниц, то есть действуя от лица девочки с трогательным почерком пятиклассницы, я теперь вступал в интимную эпистолярную связь со взрослыми мужчинами, охочими до школьниц.

Для начала я писал на стенке подъезда объявление от имени юноши, например, так: «Мы здесь пили пиво 27.10. Дима и Вова. Девчонки, ку-ку!» — естественно, брутальным перманентным маркером радикального чёрного цвета. Ниже размещал ответное послание — теперь уже романтично-розовым фломастером от лица искомых девчонок: «Мы здесь курили Marlboro Lights 01.11. Света и Катя». Далее шло сообщение от Димы с Вовой: «Света, Катя! Хотим с вами познакомиться! Оставляйте записку в пачке от сигарет за батареей! Напишите о себе подробно! Д. и В.» — это тем же чёрным маркером, но уже меленько, чтобы не привлекать внимание посторонних.

И уже после всего этого я брал авторучку и на листочке из школьной тетради писал записочку в таком примерно роде: «Мы учимся в 5 классе. Катя ходит на фигурное катание. А я на хореографию. Напишите о себе. Света, Катя». Бумажку я многократно складывал, запихивал в сигаретную пачку и помещал этот контейнер в батарею отопления, между секциями. Теперь оставалось ждать, кто клюнет на малолеточек, — своего рода рыбалка с применением жерлицы — пассивный способ ловли хищника на живца.

Не без гордости скажу: мне удалось поймать несколько весьма заинтересованных дяденек и поиметь интереснейшие письменные свидетельства их порочных наклонностей. Вот текст письма некоего мужчины, назвавшего себя Борисом, к одиннадцатилетней девочке Свете. Сейчас я держу в руках ксерокопию этого уникального документа — оригинал моя героиня вернула автору по его требованию, вызванному, очевидно, соображениями безопасности. Это четыре страницы обычного офисного формата, исписанного красивым убористым почерком взрослого человека, явно не ленивого и не глупого.

Светик, здравствуй!
Наконец-то получил твоё письмо.
Да, давай сразу договоримся. Если хочешь, чтобы у нас с тобой всё было хорошо, и мы долго дружили, нужно очень беречь нашу тайну. Чтобы я был спокоен, ты мои письма мне возвращай, ладно? А твои письма никто не увидит, можешь не беспокоиться. У меня есть возможность спрятать их там, где никто их не найдёт. Да я и сам ни за что никому не расскажу о нашей переписке (слишком большая у нас разница в возрасте).
Почему я хочу, чтобы ты возвращала письма? Во-первых, ты должна знать, что родители куда хитрее, чем ты думаешь (правда я не знаю, есть ли у тебя папа, ты только о маме писала). Родители могут тайком от тебя постоянно перетряхивать все твои вещи и при этом делать такой вид, что ничего не знают, что лежит у тебя в портфеле или в комнате. Может, и о твоём интересе к сексу мать знает, но виду не показывает, а незаметно следит за тобой: куда ты пойдёшь, от кого письма получаешь. А потом хлоп! — и накроет нас с тобой. Вот баня-то будет! А стыдно как!
В общем, Светик, очень хорошо, что у тебя есть тайник подальше от дома. А мои письма, когда прочитаешь, оставляй в той же парадной. Знаешь, где? Напротив нашей батареи — лестница. С левой стороны, у 6-й ступеньки — отогнутая жесть. За неё и клади.
Хоть ты и маленькая, но мне нравится читать твои письма. Я как получил твоё последнее, сразу кинулся читать. А потом ещё несколько раз читал перед сном, в постели, когда никто не мешает и не смотрит. Плавки я сразу скинул, потому что когда представлял все те события, которые ты описываешь, член сразу вставал, и ему было уже тесно. Он ведь когда встаёт, то увеличивается примерно в два раза по длине и по толщине.
Света, когда член стоит, так приятно это чувствовать. Становится слегка щекотно в нём внутри, особенно в головке. И хочется, чтобы с членом поиграли, поласкали или еще я обожаю вложить его девочке между ножками. Мои знакомые девчонки любят зажать стоячий член между бедрами, сжимать его и тереться губками об головку.
Я читал твоё письмо и думал: вот бы вы с Анжелой были рядом. Тогда бы вы забавлялись с ним как угодно: дрочили бы, рассматривали, мяли и ласкали яички. И было бы всем приятно. Знаешь, а многие девушки любят сосать член. Некоторые сосут и целуют так приятно, что спускаешь молофью — это такая густая жидкость. Когда она выливается из члена — слов нет, до того бывает приятно! Вот когда девушка сосёт, это и есть минет. Я это очень люблю. А тебе никогда не хотелось попробовать?
Ты так интересно описала ваши приключения в троллейбусе. Знаешь, Света, мне тоже хотелось бы подрочить тебе и Анжелке письки пальцем. Девушкам и женщинам очень нравится, когда мужчина перед половым актом целует их взасос в губы, одной рукой в это время ласкает грудь своей подруги, а другой дрочит ей письку — нежно, ласково и по-разному: то быстро, то плавно, медленно. Ещё женщинам нравится, когда вкладываешь 2 пальца (указательный и средний) во влагалище (так называется место, куда мужчина засовывает член) и начинаешь ими слегка двигать в стороны. Пальцы входят хорошо, потому что когда женщина возбудится от мужских поцелуев и мужского тела, и ей захочется, то в письке у неё становится очень влажно. Поэтому любой член, даже очень большой, входит по смазке плавно и приятно для обоих. Девушки говорят, что я ласкаю рукой очень приятно, и от этого им ещё больше ебаться хочется.
Я дрочил не только взрослым девушкам, но и таким девчонкам, как вы с Анжелкой, тоже. Это я обожаю. У вас ведь письки ещё голенькие, без волос, или есть, но мало. Меня это очень заводит. А тебе хочется дать подрочить свою письку умелому в сексе мужчине и в это время трогать ему член? Можно, как ты считаешь, подрочить тебе и Анжелке сразу?
В 1-м письме ты спрашивала, что такое лесбос. Это когда девушки сексуально возбуждают друг друга: целуются, сосут, лижут и дрочат пальчиками, язычками друг дружке груди и письки. Я тебе за 6-й ступенькой оставлю письмо одной взрослой девушки (ей 21 год сейчас), из которого ты узнаешь о лесбосе и о сексе немало интересного.
Света, миленькая, я очень на тебя надеюсь, что ты будешь умницей и не потащишь всё это домой, да ещё забудешь в портфеле. Прочитаешь — и сразу положи в тайник, под жесть.
Интересно, есть среди твоих подружек такие, кто не дрочит себе письку и не думают о сексе? Мальчишки дрочат все до одного. Помню, взрослые парни нас «покупали»: «Смотри, — говорят, — у тебя ладони шерстью обросли. Это оттого, что дрочишь!» Мальчишки краснеют и сразу смотрят на свои ладошки: «Где, где?» Тогда те смеются: «Ага, ищешь шерсть, значит, и правда, дрочишь».
Дрочить член меня научил мой друг Валерка. В то лето мы часто ночевали вместе. Один раз лежим, травим анекдоты. Потом Валерка говорит: «Смотри, у меня от твоих рассказов уже вскочил!» Я говорю: «Покажи». А Валерка и говорит: «Хочешь, я тебе и молофью покажу?» Я: «Какую ещё молофью?» И он рассказал, что когда ездил в деревню к бабке, то с деревенскими мальчишками ходил в лес. На обратном пути остановились отлить в кустики. Потом встали в кружок и стали сравнивать, у кого член больше и чем один от другого отличаются — у кого головка остренькая, у кого покруглее, у кого наверх загибается, а были один, у которого головка никак не залуплялась, не открывалась то есть. Кто-то предложил подрочить, и все согласились. Так Валерка, глядя не деревенских, тоже научился…
Когда он про это мне рассказал, встали мы рядышком и взяли в руки друг у друга члены, он — мой, я — его. И давай наяривать! Дрочили и про знакомых девчонок разговаривали, представляли, что к ним под юбки лезем, трусы снимаем, ножки раздвигаем… Я смотрю, как Валерка с головки моего члена кожу то сдвигает взад-вперёд, то натягивает, то опять открывает, и стараюсь делать ему так же, и сжимаю в ладошке все сильнее. Чувствую: в члене всё приятней и приятней становится. Как на качелях — так же дух захватывает! И вдруг наслаждение охватило всё тело — приятной горячей волной. Я даже застонал и подался вперёд. Смотрю, мой член в Валеркиной руке стал сам собой дёргаться и толчками выплёскивать такую беловатую тягучую жидкость, сначала сантиметров на 30, потом ближе. Так я Валерку и облил, сам этого не ожидал. Через минуты две и он начал спускать. В общем, тогда я и узнал, что при спуске молофьи (она ещё называется сперма, или мужская семенная жидкость) бывают самые приятные ощущения. После этого мы частенько этим занимались, по нескольку раз в день.
Но я Валерку потом в другом обскакал. Мне в первый раз девчонка дала раньше, чем ему его девчонка. Мне тогда было 13 (моей подружке 14), а Валерке 14 (его подружке 12).
Свет, ты спрашиваешь, нужно ли при поцелуе засовывать язык в рот. Я, когда мне девочка нравится, целую её так страстно и глубоко, что язык сам собой к ней в рот просится. При этом поцелуй получается очень глубокий и возбуждающий обоих. Девочка обычно тоже даёт свой язык мне в рот, потом меняемся. Иногда даже встречаемся языками и играем их кончиками.
Теперь о том, почему тебе или кому-то из твоих подруг не входит сосиска, а кому-то входит даже сарделька. Знай, что у девочек, которых ещё не ебали, вход во влагалище (куда ебут) закрыт тонкой плевой. Но в ней всегда есть отверстие, и бывает оно разной величины. И, скорее всего, Анжела не врёт: сарделька к ней правда входит, потому что отверстие в плеве у неё побольше твоего. Но и ты можешь его расширить — для этого надо делать кое-какие упражнения. Для начала тебе нужно каждый день разрабатывать письку каким-нибудь гладким предметом, типа авторучки. Только надо обязательно смазать её кремом или маслом. Можно взять подсолнечное, но я советую лучше льняное — оно чудесно пахнет. У тебя есть подходящая авторучка?»
Кстати, у девочек, которые занимаются спортом, например, гимнастикой, и садятся на «шпагат», девственная плева растягивается так, что и разрывать-то её не нужно: член свободно входит в отверстие, растягивая плеву. А у кого отверстие узенькое, плева при первом половом сношении прорывается: парень вталкивает член, нажимает, шпок — и всё в порядке! Чуть-чуть, на мгновение бывает больно, но и то не всегда. Бывает, выделяется капля крови. Но дня через три всё там заживает, и тогда можно засовывать член хоть весь и много-много раз подряд — будет всё приятнее! Взрослые женщины любят большие и толстые члены, особенно если они твёрдые и хорошо стоят. Таким членом ебаться намного приятнее, чем мягким и тонким, как сосиска. Так что когда подрастёшь, выбирай парня с таким членом.
У меня длина члена 21-22 см, когда стоит, а диаметр примерно 5 см. А бывают и маленькие, мне девушки рассказывали, — сантиметров 12-13. Мужчины очень отличаются членами.
Конечно, Света, мне было бы приятно тебя поебать. Но лучше с этим тебе подождать. Знаешь, почему? Очень большое удовольствие, не меньше, чем от ебли, девочка получает, когда мужчина лижет ей письку и дрочит языком. Правда, далеко не каждый мужчина догадается это делать. И умеют далеко не все. Ну, а девчонки, я тебе скажу, от этого просто балдеют! Стонут от наслаждения, пищат: «Ну, ещё, ещё! Как сладко ты лижешь! Ой, всё приятнее делается, полижи ещё в этом месте! Сейчас кончу! О-о-о, как здорово!..»
Да, теперь о главном. Ты хочешь встретиться? Если да, то придёшь одна или с Анжелой? Напиши, в какое время тебе удобнее. Я отвечу и скажу, где вам меня ждать. Это для конспирации, чтобы не засекли.
До свидания. Не тяни с ответом, ладно?
Боря.
Спасибо за фотку. А ты кто: с короткой стрижкой, да?

На вопрос: «У тебя есть подходящая авторучка?» — «Светик» ответила отрицательно. Хотя подходящих авторучек у неё было выше крыши. Но ей ужасно хотелось сувенирчика от Бори. Вскоре она получила от своего щедрого спонсора вполне достойный капсулообразный инструмент — это была китайская перьевая ручка телесного цвета с загадочными иероглифами на открытом пёрышке. И в придачу — миниатюрную бутылочку льняного масла для живописи — нет, вы только произнесите сие губами: для-живо-писи! Весь этот набор юной мастурбантки был по-шпионски передан через пустующий почтовый ящик в той самой парадной, где сладострастник-просветитель — тень отца Гумберта — грезил в один прекрасный день подкараулить девочку живьём и разработать ей письку самолично.

Круг замкнулся — моя lucky curve обернулась лентой Мёбиуса: теперь коллекция вечных перьев работала сама на себя — она саморазмножалась бесконтактным марсианским способом — не через письку, но через письмо. О, сколь лукава родная речь! Сколь затейливы хитросплетения корней в почве русских раздольных рощ — остановите меня опять, верните в русло змеящейся везучей кривой, извилистым росчерком процарапавшей моё сердце. Диагноз: порок, — напомните…

Конечно порок, изъян. Перверсия — патологическое отклонение от нормы. Посудите сами, большинство граждан определяют эпохи своей жизни по месту пребывания — работы или учёбы; иные связывают периоды прошлого с тем или другим транспортным средством — велосипедом, мотоциклом, автомобилем; есть такие, кто помнит ботинки и джинсы, в которых прошли годы шатаний, страданий иль радостей. Совсем иначе устроен стилофил: его жизненный путь отмечен вехами любимых перьев — именно стило-фаворит остаётся в памяти главным свидетелем минувшего.

Я могу ошибиться, при каком президенте или генсеке сделана та или иная запись — но только не в том, чем я тогда писал. Действительно, можно ли спутать хладнокровную самоуверенность Delta Grey Titanio или Stipula Carbon Black с щекочуще-тёплым ощущением от Graf von Faber-Castell, нежно волнующим папиллярные узоры подушечек пальцев кожей морского ската или плетёным конским волосом. Стоит ли удивляться тому, что набросок я делаю одним стилом, при первом прочтении беру другое — с более жирным пером и тёмным чернилом, а дальнейшую редакторскую правку — как правило, красным цветом. Для этой цели у меня есть несколько превосходных экземпляров: строгий серебряный Caran d’Ache Varius Ivanhoe, восьмигранная Montegrappa Reminiscence и великолепный титановый Hublot All Black. Недавно ещё подарили парочку роскошных Porsche Design — их пока в деле не пробовал, берегу для новых текстов.

Вышеприведённая экспликация будет близка отнюдь не каждому — меня услышит только истый коллекционер, человек, жадный до мелочей, смакующий каждый нюанс, каждый изгиб, каждый штрих. Мне, например, совсем не безразлично, насколько туго закрывается самописка — какое усилие я должен прикладывать, защёлкивая и отщёлкивая колпачок — это ритуальное действие доставляет мне тончайшее эротическое наслаждение.

Так, имеются легко открываемые экземпляры, будто бы в любое время готовые обнажиться — открыть сокровенное! — этих я чаще беру сделать наброски, скетчи, дневниковые заметки: они хороши именно для фиксации ускользающей мысли. Очевидным образом я нахожу в них этаких девочек-давалок: снять исподнее с подобной потаскушки можно без труда — хоть в укромном уголке городского парка, хоть в том же подъезде; хоть за мороженое, хоть просто так, за интерес.

Но есть полные им противоположности — оголить пёрышко у такой непросто, тут надобно что называется попотеть. Даже не стилофилы знают: в конструкции некоторых авторучек предусмотрено резьбовое соединение корпуса с колпачком, и чтобы снять главный предмет, простите за подробности, туалета, вам придётся ох как покрутиться. Вот и крутимся, питаемые энергией своего извращения. Тщательно скрываемой аномалии, являющей проекцию известной в узких кругах машины желания.

ПАРАД НАШЕЙ ПОБЕДЫ

Моя исповедь светлокожего вдовца, истекающего чернилом в общую тетрадь подзапретного, не могла бы считаться зачтённой без рассказа о собратьях по несчастью — носителях пагубной страсти к самопискам. Могу ли я обойти вниманием коллегу Эдемского, коллекционера если не от Бога, то, по меньшей мере, от Чорта, — это было бы непростительно.

С Эдемским мы познакомились в приёмной у Кравчука — я забежал поставить печати на авторские свидетельства, он — просто в туалет. Ровно как в анекдоте: я — чисто сенбернар! А я — чисто пописать! Егорка пристроился в уголку и писал чуть ли не на коленке. Я сразу обратил внимание на его бордовый Pelican с внушительным набалдашником, отливающим дорогим лиловым лаком, — как позже выяснилось, презент Екатерины Шварцбраун. Эдемский писал манерно и хлёстко, — его писанина, казалось, пузырится прямо на глазах шалеющего читателя. Коим выступал сейчас я, случайный посетитель одиозного офиса с сомнительной репутацией.

— Не продаётся, — мрачно ухмыляясь, процедил Эдемский, заметив мой пристальный взгляд.

— А как насчёт обмена, — почти без вопросительной интонации произнёс я, пытаясь втянуть его в беседу. Только тогда он поднял на меня взгляд.

— А что у вас?..

— Ну… скажем, Pilot Myu 701, — сказал я невозмутимо, поглаживая висок; я рискованно блефовал. Глаз Эдемского округлился.

— Китайская подделка, — брезгливо предположил он, свой глаз обратно щуря.

— Как хотите, — равнодушно изрёк я, отворачиваясь к окну.

— Нет, вы серьёзно? — встрепенулся писатель. В этот момент я понял наверняка: коллекционер. Маньяк. Больной на всю голову, такой же, как я.

— Семьдесят первый год, оригинал. Ниб-эф. Винтаж… Но я пошутил. Ваш пеликан с мю, знаете ли, рядом не лежал…

Мы подружились. Пеликан Эдемского за эти годы успел полежать не только рядом с мю. Ему довелось разделить ложе с Waterman Elegance и Omas Fusion — куда его только не клали. Доверяя друг другу, мы то и дело менялись самописками, будучи уверены, что каждый из нас употребит принадлежность бережно, любовно и строго по назначению — никак иначе.

Бывает, мы даже дарим друг другу ту или иную из наших верноподданных — отрывая, разумеется, её от сердца. Однако дружба, если не больше. Нас даже не смущает, что гаремы наши слегка смешались, — зато число наложниц преумножилось, что приятно возбуждает. И эти невинные в сущности создания, находящиеся теперь в общей собственности, рассказали нам немало увлекательного: мне — об Эдемском, ему — обо мне, полагаю, тоже.

Последнее побудило коллегу сделаться едва ли не локисоведом: то там, то тут стали появляться зарисовки и очерки из моей богатой на преступления жизни. Я хотел сказать, конечно, приключения. Описочка вышла. Психоаналитический инструмент доктора Фройда-Эдемского, которым я в настоящий момент пользуюсь, остриём пера проник в бессознательное, и зловонный гной горькой правды излился на бумагу помимо воли писца — вот казус. Какие уж там сновидения — всё наяву, в присутствии множества свидетелей. Понятых то есть. Приговорите меня уже, прервите последнее слово.

Впрочем, постойте. Не сказано главное — оно всегда ускользает. Чу, гипотеза: главное свойство главного — просачиваться сквозь пальцы и утекать в никуда. Но что же делать, как уловить? Ответ нечёткий: быть чутким. Уточняю: следить за. Ибо даже коллега Эдемский чуток не всегда. Не то что б тотально нечуток, но чуток не тотально чуток. Оно и понятно: у доктора тьма больных. Душевнобольных, конечно. Конечно, больных душевно. Я лишь один из.

Мне бы не сетовать — но присесть и склониться в благодарном книксене, ибо Эдемский берёт на себя многие хлопоты, связанные с пополнением нашего объединённого гарема. Мне ведь нынче шлют самописки пачками. «Афтар пишы ищо!» — приписывают. Когда же писать, спрашивается — почта не близко, а очередь за бандеролями растёт пропорционально нефтяным доходам. Хорошо, выручает Егорка: переадресацию включили — и все самописки поехали теперь в Эдемск, так я в шутку именую его родной Ярик. А там уж он хозяйничает: принимает, осматривает, сортирует, присваивает инвентарные номера. У него-то на почте всё схвачено — почтарил когда-то, по слухам.

Вот теперь жизнь заставила, как говорится, взяться за старое: испросил генеральную доверенность и хозяйствует во благо. В последнее время радует кое-каким даже эксклюзивом. Прежде-то бандерольки шли в основном от учителей да детских врачей — как читатели они оказались самыми благодарными. Теперь же списочек почитателей пополнили учёные, политики, менеджеры различных уровней и даже один олигарх, который имени своего не назвал, пожелав остаться за кадром. Однако подаренный им Montblanc Thomas Mann из писательской серии ставит меня отчасти в щекотливое положение: так и подмывает угадать, кто этот щедрый благотворитель. Дальновидный Эдемский, впрочем, уверяет, что никакая это не благотворительность, а, в натуре, инвестиция в идеологию. Действительно, в натуре, — соглашаюсь я, — чернил бы ещё прислал. Тех же монблановских, например, зелёных, с хвойным ароматом… — добавляю с мечтательным вздохом.

Идейные наши ценности, безусловно, нуждаются в переосмыслении. В самом деле, сколько можно жить в этом невежестве, заблуждаясь на предмет нравственной чистоты — видеть её в формальном соблюдении религиозных догматов, как то: не вступать в любовную связь с собственной самопиской. Или: ни при каких обстоятельствах не обнажать её пёрышка. Близкие же отношения с самописками других авторов даже не обсуждаются — сие есть криминал по определению. А уж покусывание тельца и иная стимуляция типа лизания и вовсе чреваты уголовным преследованием — не дикость ли?

Мы же из века в век занимаемся переписыванием ветхозаветных истин, не вникая в контент. Я как практикующий писец категорически против, ибо можно ли сводить большое к малому, подменяя труд автора работой переписчика. С какой стати, например, мы должны скрывать от наших несовершеннолетних самописок удовольствие, получаемое от оргазмирования чернилом на белоснежную хлопчатобумажную простынь листа. Разве они сами не чувствуют — к чему обман. Так с какой стати, повторюсь. Имея в виду: по какой статье. И получу ответ: по такой-то, гражданин, — сие есть развратные действия.

Позвольте, возражу, но разве лучше, если они — фактически наши дети — узнают то удовольствие без нашего участия. Не позволим, говорят. Без объяснения причин. И припугнут вдобавок: ваш вопросец, попахивает, простите, стилофилией…

С Эдемским мы встречаемся не только и не столько ради делёжки нажитого добра — принадлежность к тайной ложе стилофилов обязывает регулярно проводить кастинги, пробные закачки чернил, совместные пописульки. Не обходится, замечу, и без известного насилия — что правда, то правда: новые тенденции в технологиях заправки понуждают нас осуществлять ритуальные акты дефлорации капсул. Тут уж, как правило, горячие слезы сочувствия упадут на тетрадные грядки, дабы оплодотворить будущие всходы. Признаюсь, мои глаза всякий раз влажнеют, когда Егор насаживает очередную маленькую капсулку на известное место — девственная плева её прорывается и содержимое изливается куда надо.

— Ну, чего нюни-то распустил, — комментирует он процедуру с обезоруживающей улыбкой ребёнка, препарирующего лягушку. — Это же расходный материал…

Понимаю, что расходный. Оттого-то и грустно — все мы на этом свете суть расходный материал. Ничего вечного — какая несправедливость. Неужели и вечное перо — всего-навсего гипербола, иллюзия утописта-стилофила. Несбыточная мечта о сопричастности к Творцу…

Таковы наши писательские будни. Они же праздники — календарей мы не наблюдаем. Это объяснимо: нам не даёт покоя наша оголтелая страсть к самопискам. Или, если угодно, беззаветная к ним любовь, что то же самое.

Не сходимся мы лишь в одном: Эдемский полагает, что мы стилофилисты; я же убеждён, что стилофилы. А наши возлюбленные молчат — им это без разницы, практически по колпачку, — главное, что не стилофобы. И уж, конечно, не стилоборцы, боже упаси. Не стилоборцы — в том обычном, общепринятом смысле, что мы не боремся со стилом — ни в коем случае. Только ежели посредством стила. Оно ведь некоторым образом напоминает орудие: со стороны пера как бы заточено, да и заполнено чёрт знает чем — может, елеем, а бывает и ядом. Это, как говорится, зависит.

И если некоторые самописки хороши для детской мастурбации, то иные, по образному выражению поэта, можно приравнять к штыку, конец цитаты. Месье Эдемский весьма склонен употреблять письменные принадлежности в этом экстремальном качестве, если не сказать экстремистском — так и подмывает его воткнуть тот или иной конец прибора во что ни попадя.

Помню, давеча приносит мне Егорка Parker IM Premium F222 Twin Chiselled в корпусе цвета оружейного металла. Держит его наперевес, сам как есть в камуфляже, с подсумком на боку — то ли чернильные патроны там у него, то ли противогаз. Нетбук в смысле. А за спиной — армейский вещмешок с последними поступлениями от почитателей. Короче, в полной боевой выкладке. И буквально с порога заряжает: я типа знаю нормальных пацанов для реализации наших крео. Они как раз в стадии эректильного мостостояния — недавно провели акцию «Член в плену у КГБ», если не сказать хуже.

— Зачем же хуже, — отвечаю, — и так всё понятно: Литейный мост — самый эротичный мост в мире, еженощно наблюдаю. Поцелуев отдыхает…

— Именно, — продолжает коллега Эдемский. — Лучше них никто не справится.

— Вечно ты сбиваешься на попсу, — говорю ему без обиняков. — Тебе что важно: шашечки или ехать?

— Именно что ехать! — заводится с пол-оборота он. — А не умиляться гармонии шашечек…

— Да, но на кой дюпонт тебе реализация, лично тебе! Разве не достаточно сформулировать? — Тут мой собеседник не на шутку зависает — я почти слышу, как шелестят лепестки кулеров многоядерного процессора в его черепной коробке под рогатой каской. — Изящная формулировка самоценна — независимо от факта реализации. И даже возможности реализации! — дожимаю я, пользуясь паузой. — Пример. Коллега Эйнштейн сформулировал: е равно эм це квадрат. И совершенно не его дело, как другие воспользуются формулой, — всё равно повлиять на последствия у бедолаги нет никакой возможности: формулировку назад не заберёшь.

— То есть, — рассуждает вслух Эдемский, — тут имеет место эффект бабочки?

— Эффект бабочки — это всего лишь ребрендинг эффекта не-воробья, — замечаю я.

— Где-то я читал, что в начале было слово, — почти соглашается Егорка. — А потом уже понедельник, вторник, среда обитания…

— Ну, вот и славно, — трогаю я его. — Давай свой инструмент. Испробуем в деле…

Parker Twin Chiselled действительно превосходен — лежит в руке, как влитой. Приятно холодит ладонь — я невольно вспоминаю маузер товарища Дзержинского. Мы открываем бутылочку. Точнее две: чернил и не чернил. Соображаем, как водится, на троих: мы с Эдемским и Parker. А лучше сказать, Parker с парой собутыльников — изящнее будет. Тем более что пишущие наши руки ведомы by lucky curve — все ведь под нею ходим. Исповедуя чисто русский национальный концепт: кривая-то чай вывезет.

Текущая наша кривая — по-русски курва — подобна следу мухи, выбравшейся из чернильницы на лист бумаги — кривее не бывает — нам остаётся лишь регистрировать эту тревожно пульсирующую кардиограмму, набросок будущего текста. Вот его не редактированный черновик — несколько помятых листков, исписанных нашими каракулями цвета хаки, — Егорка раздобыл какие-то спецчернила с запахом пороховых газов, которые вдобавок, уверяет, светятся в темноте, — последняя разработка Пентагона.

Парад нашей победы предполагается провести в городе-герое Москве. Дата его устроения остаётся открытой, однако авторы сценария рекомендуют тёплые месяцы, приурочив его к 6 мая, дню рождения Зигмунда Фрейда, или 1 июня, Дню защиты детей. Возможен вариант ежемесячного празднования дней Эротики по типу регулярных хэппенингов и коллективных ритритов.

Демонстранты пройдут отдельными колоннами по Красной площади мимо трибуны Мавзолея; на его фасаде розовым мрамором сияют огромные буквы: ЛЕННОН, а выше помельче: All You Need Is Love. Открывают парад юные горнисты и барабанщики — мальчики и девочки в белых носочках и красных галстуках выступают торжественным маршем, сверкая голенькими коленками. Из репродукторов звучит лозунг: «К борьбе за дело КПСС будьте готовы!» «Всегда готовы!» — звонко отвечают хором детские шеренги. По фасаду ГУМа натянут огромный транспарант: «Слава КПСС!» Ниже расшифровка аббревиатуры: «Коалиционная Партия Сексуальных Свобод».

Заходится в экстазе сводный джаз-оркестр — он играет попурри на темы детских песен: «Крылатые качели», «Вместе весело шагать», «Чунга-Чанга». Шествие детей завершает жёлто-зелёный грузовичок с возвышающейся сценой — на ней группа юных физкультурников исполняет акробатический этюд. Школьники одеты в яркие костюмчики. Однако, приглядевшись, можно заметить, что все без трусиков. Стоящие на трибуне члены правительства, члены их семей и сопровождающие лица почти одновременно подносят к глазам бинокли.

Выступление гимнастов сопровождает зажигательная композиция Евгения Крылатова «Девочки в плащах». Но вот музыкальный ритм сменяется — слышатся мощные аккорды пинк-флойдовской «Стены», переходящие в нежные звуки Пандуранга хари, и на брусчатку Красной площади вступают представители сексуальных меньшинств. Их вереница пестра и нескончаема: голубые, розовые, фиолетовые…

Мелькают лозунги: «Да здравствует СССР — Союз Свободных Сексуальных Реформаторов!», «Да здравствует партия эсеров — сексуалистов-революционеров!», «Да здравствует ЛДПР — Либерализация Детского Полового Развития!», «Да здравствует нерушимый блок монархистов-гименофилов и конституционных фаллократов!»

Пеших демонстрантов сменяют всадники верхом на осликах, козочках и овечках. В авангарде колонны конный хорунжий на коротконогой лошадке — он держит хоругвь с портретом Пржевальского. Звучит трогательная песенка «Пони девочек катает, пони мальчиков катает». «У стен древнего Кремля отряды заводчиков-зоофилов!» — объявляет репродуктор голосом Левитана, на что манифестанты отвечают дружным «Йии-го-го».

Затем ритмы становятся ощутимо жёстче. Под сдвоенный бит «Энигмы» на площадь вступают латексные шеренги приверженцев BDSM всех возможных градаций: от нежно-ванильного лесбо-фистинга до сугубо хардкорных дисциплин. Начинающих флагеллянток сменяют матёрые страпонистки; в воздухе свистят плети, флоггеры, слэпперы; связанные кожаной сыромятью младшие школьницы перемежаются с забранными в кандалы студентками университетов — верхние тактично доминируют, нижние со стонами умоляют их не останавливаться; угрожающе побрякивая, отсвечивают голубоватым хромом наручники, ошейники, бондажные крюки. Над группой развевается лаконичный лозунг: «Скованные Одной Цепью».

Но вот земля содрогается под гусеницами тяжёлой техники. К Мавзолею, громыхая и лязгая, приближаются стратегические средства вооружений — на мощных тягачах установлены гигантские эрегированные фаллосы, зачехлённые в камуфляжные презервативы. На подъезде к правительственной трибуне они, как по команде, приподнимают боеголовки, и зрители могут прочесть технические надписи, которыми снабжены чехлы: «со вкусом банана», «с ароматом папайи», «с экстрактом алоэ-вера», «без холестерина и консервантов». Некоторые дополнительно имеют трафаретный анонс: «протестировано на добровольцах».

Народное ликование достигает своего апогея и уходит в отрыв. Демонстранты, возбуждённые социальной рекламой «Попробуй ты!», висящей на здании Исторического музея, выкрикивают: «Даёшь либерэволюцию!», «Свободу бессознательным импульсам!», «Да здравствует половая анархия!». С трибуны слышится недоуменный ропот: «В чём дело? Это что, бунт?» Музыка стихает.

«Нет, батенька, похоже, это революция!» — отвечает голос из репродуктора.

И будто в подтверждение небо над Москвой наполняется сверкающими точками, которые, приближаясь, увеличиваются в размерах. Десятки, сотни летательных аппаратов появляются с востока — со стороны восходящего солнца. На город надвигается армада золотистых планеров — пролетая, они орошают его струями живительной влаги, как будто поливая молодые побеги. Ливень обрушивается на столицу с сокрушительной силой, омывая запылённые исторические фасады и, пенясь, струится по грязным мостовым, унося за собой бытовой мусор и собачьи нечистоты.

Над мегаполисом возникает огромная яркая радуга — своим концом она упирается в раскалённую брусчатку Красной площади, которая шипит от ниспадающих потоков, превращая жидкость в клубы тумана. Останавливается техника. Люди замирают, задрав головы кверху и ловя пересохшими губами струи низвергающегося ливня. И вдруг поразительная догадка судорогой пробегает по рядам демонстрантов: «Это же золотой дождь! — всё громче и увереннее кричат возбуждённые граждане, радостно подставляя потокам ливня раскрытые ладони. — Боженька писает!» Стоящие на трибунах верхи брезгливо раскрывают над головами чёрные зонтики.

«Золотой дождь, золотой дождь!» — ликуют низы. — «Радуга в золотом дожде! Теперь всё можно, мы победили! Да здравствует первая империя золотого дождя-ааа!» Возгласы тонут в аккордах песни, звуки которой доносятся откуда-то сверху — кажется, она льётся на землю вместе с дождевыми струями. Это «Имэджин» Джона Леннона в вольном переводе Эдемского-Локиса:

Вообрази — нет Рая
И Ада тоже нет
И человечья стая
Парит не помня бед
Представь — все эти люди
Предчувствуют рассвет

Вообрази — границы
Исчезли навсегда
И люди будто птицы
Летают кто куда
Представь — все эти люди
Свободны как вода

Ты ворчишь что я свихнулся
Но не только я один
Всё сильнее наша стая
Всё теснее птичий клин

Вообрази — нет денег
И не за что платить
Все стали словно дети
Без панталон ходить
Представь — все эти люди
Как братья во плоти

Может скажешь — крыша едет
Но я верю — день придёт
Мы ещё на этом свете
Всем устроим хоровод

Радужный сноп переливается всевозможными оттенками цветов — в их тонких градациях усматривается всё разнообразие девиаций, и становится очевидно: на фоне пресловутой бесцветной «нормы» многоцветное от неё «отклонение» — прекрасно. Радуга ширится и растёт, исчезая в бескрайности космоса, — как будто само Провидение опыляет планету Земля потоками разноцветных чернил — от невинно-розовых до страстно-фиолетовых…

— Божественная аэрография — апофеоз сексуальной свободы, — восхищённо шепчу я своему соавтору. Но прагматичный ум Эдемского немедленно извлекает из формулировки прикладной смысл:

— В Бога никто не верит, Алёша. Даже священнослужители. В двадцать первом веке уместнее употребить термин «инновационное чудо». Всё очень просто. Мы принимаем закон, легализующий все виды сексуальных девиаций. Скажем, для региона Москвы и Московской области…

— …на территории, окроплённой золотым дождём, — подсказываю я.

— Именно, по типу свободной экономической зоны, — невозмутимо продолжает Егор. — Кому не нравится, добро пожаловать на периферию. В тот же Санкт-Петербург. А здесь мы концентрируем наиболее раскрепощённые — самые свободные во всех смыслах — силы человечества. Мы обеспечим приток лучших умов со всего мира: от Сорбонны до Массачусетса. Причём в кратчайшие сроки — отменив всего лишь пару-тройку статей УК…

— …даже одну, «развратные действия», — успеваю вставить я.

— Даже частично, «развратные действия в отношении собственных детей», — уточняет мой педантичный коллега.

— И тогда уж точно, детские дома себя исчерпают, — размышляю я вслух. — Всех усыновят в свободную зону. И удочерят, как пить дать. Разберут все самописки по частным коллекциям…

— Ибо СТИЛОФИЛИЯ — ЭТО ЗВУЧИТ ГОРДО! — восклицает Эдемский.

— Без пафоса, плиз, — морщусь я. — Будь скромнее. Это звучит гордо только в свободной зоне. А у нас пока что… стилофилия — это диагноз. Если не эпикриз…

Вот, казалось бы, невинное дитя, но его руки скользят в темноту трусиков. Что говорит это лицо? Оно полно испуга, таинственности или сладострастия? Кто перед нами – юные ангелы или сумрачные бесы? Живопись голландской художницы Тамары Мюллер (Tamara Muller) полна контрастов, парадоксов, противоречий. Подобно жизни, она лишает нас возможности разделить понятия добра и зла. Она завораживает, вызывая тревогу. У каждого из героев есть секрет. Желая узнать его, мы включаемся в игру – игру в разглядыванье, игру в разгадывание, — пишет Samir Dadashzadeh, вводящий зрителя в загадочное пространство, созданное воображением мастера…

Тамара Мюллер родилась в 1975-м году в семье художников – Вута Мюллера и Клари Мастенбрюк, работающих в жанре магического реализма. В 1997-м закончила Королевскую Академию Искусств в Гааге. В 1998-м получила премию для молодых художников «Masdagcilinder price», а в 2002-м уже писала фреску в одном из монастырей Тосканы. В 2005-м получила второе образование в Королевской Академии Искусств, став Мастером Изобразительных Искусств. Некоторое время жила в Токио, потом переехала в голландский город Харлем , где живет и работает по сей день.

Егор Едемский, Алёша Локис

ЭТОТ ДЕНЬ ПОБЕДЫ

…со слезами на глазах — без вопросов…

Они пришли и забрали его в четыре утра. Как в старые времена. Это было в ночь с пятого на шестое. Прихватили и ноутбук в качестве вещественного доказательства.

Доказательства чего, — спрашивал.

У тебя на компе дэпэ, — отвечали. — Будешь сидеть, пока не расскажешь, что сделал с мальчиком.

С каким мальчиком??? Почему вы решили, что я?

Не у меня же на компе дэпэ! — рычали они.

Первый удар дубинкой по почкам он получил еще дома, когда рыпнулся поправить незакрытый карман дивиди-привода — они могли сломать устройство.

Сидеть! — заорали они, и острая боль проломила поясницу.

Потом били без счёта и дубинками, и ногами, и по очереди, и всем гуртом одновременно — тогда боль перестала быть острой, и всё его тело превратилось в ноющий кусок вспухшей плоти. По наводящим вопросам он понял, что в соседнем доме пропал маленький мальчик. Вышел погулять и не вернулся. Ищут уже вторые сутки.

Где ты был вчера вечером? — цедили они сквозь жёлтые зубы, обдавая его лицо струёй горького дыма.

Сидел дома, я уже говорил.

Кто может подтвердить?

Не знаю, кто может…

Удар локтем в ухо. Ещё удар, теперь кулаком в печень. Дальше серия ударов ногами в живот, в пах. Он теряет сознание, его волоком тащат в камеру, бросают на топчан.

Думай, ублюдок.

Наутро снова допрос. Какой-то новенький, с подходцем.

Посмотрел я твою коллекцию… Симпатишные есть детишки… Ты какой возраст предпочитаешь?.. Несмышлёнышей жалуешь или постарше уже, с понятием?.. Сам-то когда начал?..

Дрочить когда начал? Сам или научил кто? А может, тебе в задницу засадили, а? И тебе понравилось?..

Новенький даже не марает об него руки — в кабинет заваливается пара вчерашних бугаёв, и они опять молотят его до полусмерти. Лучше бы забили насмерть, честное слово. Но они опытные — знают, когда остановиться.

На третий день он сознаётся во всём: да, заманил мальчика к себе домой, ласкал гениталии, занимался оральным сексом, потом анальным; потом испугался, что ребёнок расскажет родителям, укажет на него, сейчас статьи за совращение несовершеннолетних усилены, сроки дают немалые, в приступе страха мальчонку задушил; ночью вынес труп в лесополосу и закопал; нет, сначала хотел закопать, но потом передумал — привязал кусок рельса и бросил тело в воду. Места не помню, темно было и, вообще, сознание помутилось. От страха неминуемого грядущего наказания…

Всё подписал, как положено. Больше его не били, дали тёплой баланды с хлебом. Но поесть он не смог — не было уже сил. Просто уснул и проспал целые сутки. А когда проснулся, было как раз девятое мая. Но это он уже потом узнал, выйдя на улицу: по проезжей части строем шли школьники — они несли цветы к воинскому захоронению.

Он так и не понял, с какой стати его вдруг отпустили. Следователь сказал: когда надо будет, вызовем. Странно даже — он ведь во всём сознался. Так и пошёл к братской могиле за пионерами следом, вообще не соображая, в какую сторону ему теперь идти. А на кладбище хорошо: ветра нет и солнышко греет, никто не кричит, разговаривают вполголоса. И пахнет дымком костра. Не то что в ментовке. Ей богу, тут бы и остался…

Рядом две старушенции воркуют: слава тебе, господи, мальчишку-то этого нашли… — Какого мальчишку? — Да малыша шестилетнего, лес-то всё прочёсывали! — И где ж он был? — В охотничьем домике схоронился вроде… Сильно ослаб… Но живой, главное!

Главное, живой, да, — говорит он про себя. В смысле, про мальчика, но про себя. — Да и не стал бы я убивать. А алиби, да, действительно нету…

Весенние обострения наблюдаются не только у мужчин. Предлагаемый вашему вниманию текст инспирирован моей очаровательной маленькой подружкой, знакомой читателю по рассказу «Моя Катрин» — он был как раз о ней.
В данном же случае певица Катрин выступает в качестве соавтора — строгого, темпераментного и, признаться, немножко капризного — не без этого. Впрочем, черты характера всегда обостряются в процессе творческого взаимодействия, что естественно. Тем более что весна. А вот сказалось ли это на результате, судить вам. Читайте…
Да! Сначала, конечно, послушайте: И. С. Бах, Bouree. Рассказ про это…

1

Флейта в руках Офелии придавала ей особое очарование. Она и сама выглядела такой же тонкой и хрупкой, как этот изящный музыкальный инструмент. Конечно, именем шекспировской героини я назвал её только про себя — просто потому, что мне неожиданно открылось дивное сочетание этих звуков: флейта, фея, Офелия, — эвфонический ряд, погружающий меня в волшебную сказку детства. И как-то неуловимо, но очевидно связанный с моей новой ученицей.

Она носила чёрные «резиновые» джинсы и такую же чёрную водолазку, что чертовски подчёркивало ее точёную фигурку — ни дать, ни взять маленькая гимнастка, гимназистка двенадцати лет. Это был наш второй урок музыки, и бесстыжие музы раззуживали моё воображение. Её лицо озарялось обезоруживающей улыбкой, если пальцы вдруг делали ошибку; её изумительно синие, почти фиолетовые глаза лучились насмешливо и в то же время наивно; её каштановые волосы упруго взлетали, подхваченные порывом музыки, и тут же покорно падали вниз, повинуясь силе земного тяготения. Кем же она была: беззащитным ребёнком или маленькой женщиной — красивой и коварной?

Я не мог отвести от неё глаз — игра делала девочку восхитительной. Со стороны могло показаться, что причина тому — красивая японская мелодия, которую столь старательно выводит ученица. Но нет, мне точно было известно: причиной являюсь я. Это волнующее ощущение пронзило меня ещё на первом занятии, когда наши взгляды встретились и задержались — между нами как будто сверкнула искра, возник властный порыв навстречу друг другу, который мы оба с трудом преодолели, сдерживаясь: она — чтобы не броситься мне в объятья, я — чтобы не схватить её в охапку и не зацеловать до смерти.

Ни один из нас не смел себе этого позволить — мы оба отчаянно подавляли в себе пробудившийся зов страсти — влечения, которое совершенно абсурдно в этом холодном мире чужих законов и правил. Спустя полчаса непреодолимого и невозможного притяжения, которое мы испытывали взаимно (я бы назвал его магнетизмом), я отдал себе отчёт, что мы заодно с этой маленькой девочкой — мы в одной команде, по эту сторону баррикады — и даже не против тех, кто подозрительно щурится, усматривая тут комплекс Лолиты помноженный на комплекс Гумберта, — а против того заурядного серого большинства, которое считает, что дети не нуждаются в чувственной любви.

Мои размышления были прерваны необходимостью выполнить обычные бюрократические формальности, и пока я беседовал с родительницей моей подопечной, наблюдая сквозь приоткрытую дверь класса за её игрой, то заметил, что волшебство ушло: погас её внутренний свет — Офелия превратилась в обычную, хотя и довольно милую школьницу, продолжавшую механически повторять заданный урок.

Но стоило мне вернуться, как девочка вновь завибрировала, создавая вокруг себя колдовское поле любви — увы, для нас запретной. Итак: она играла на инструменте и играла со мной. Длинные тонкие пальцы бегло скользили по стволу флейты, совершая свой замысловатый танец, а пушистые ресницы полуприкрытых век скрывали огонь её глаз, который мог испепелить меня заживо. Однако она шаловливо избегала прямого попадания, а лишь легонько обжигала меня, глиссируя по касательной. Не прошло и четверти часа, как я сделался её жертвой — околдованным странником, загипнотизированным красотой миража, — практически умалишенным.

Уже в конце урока я увидел в зеркальном отражении опьяневшего от страсти педагога, который всё-таки нарушил табу и, объясняя ошибки исполнения, приблизился к девочке вплотную. Не в силах отвести взгляд, я наблюдал происходящее со стороны — как в замедленной киносъемке: вот он подходит к ученице сзади и одной рукой обнимает её за талию, а другой касается острого локотка, чтобы показать правильную технику.

Офелия на долю секунды замерла в его объятьях, но тут же выгнулась и прижалась к мужчине всем своим узким тельцем, источая нежнейший запах фруктовой карамели. В этот момент учителя музыки пробило сильнейшим разрядом — и он, очевидно, окончательно потерял контроль над происходящим.

Под действием карамельного афродизиака мой зеркальный двойник допустил роковую ошибку: он положил руку девочке на живот — с целью продемонстрировать, как следует дышать, чтобы при извлечении звука работала диафрагма, и исполнителю хватало дыхания сыграть всю музыкальную фразу целиком.

— Так? — прошептала Офелия, прижимая взволнованные пальцы педагога к центру пупка, где пульсировала её горячая энергия.

Должно быть, у него пересохло в горле — он едва смог выдавить из себя хриплое «да», медленно отстранив ученицу и отступив к окну. Опираясь на подоконник и прижав пылающий лоб к ледяному стеклу, я вглядывался в ранние весенние сумерки, предпринимая отчаянную попытку взять себя в руки, ибо чувствовал: ещё немного, и произойдёт непоправимое…

— Я сделала что-то не так? — смущённо спросила Офелия, и голос её слегка дрогнул.

— Нет, что ты, — как будто извиняясь, произнёс я. — Пожалуйста, продолжай…

Она снова заиграла, лаская продолговатую флейту ртом, пальцами, касаясь её своей бархатистой щекой и прислоняя к маленькой грудке, — картина, способная взволновать всякого взрослого мужчину, не говоря уже обо мне, отпетом флейтострадальце. Вечерняя мгла за окном рисовала мне трогательные картины утреннего пробуждения Офелии: как она, голенькая, потягивается, откидывает занавеску, улыбается восходящему солнышку, распахивает окно, радуясь птичьему щебету, и покрывается мурашками от скользящего прикосновения шелковистых одежд к мраморной коже. И все флейты мира эрегируют на её утреннюю чистоту, вожделея её губ и рук, тянутся к ней в предвкушении флажолетов.

Та детская непосредственность, с которой ученица нежила инструмент, действовала на меня неоднозначно: она вызывала сладчайшее умиление, но в то же время — животное возбуждение. И всё же исполняемая ею мелодия звучала светло и торжественно — музыка резонировала между полом и потолком просторного класса — как между нашими душами, перенося нас в те далёкие времена, где я был японским императором, а она — девочкой-майко, маленькой ученицей гейши, играющей в заснеженном дворцовом саду на бамбуковой флейте. Первый снег ложился на красные клёны, на её длинные прямые волосы, алое платье и окоченевшие пальцы…

2

О, да… Пришло время признаться: в одной из прошлых жизней я был японским императором, покровителем юных флейтисток и коллекционером нимфетоподобных флейт — в моей коллекции десятки их изящных фигурок, запечатлённых в различных материалах: тростник, бамбук, слоновая кость, серебро… Каждая имеет своё звучание и каждую я люблю по-своему (по-своему люблю!) — и, собственно, единственное, что меня привлекает в женском роде, — это, если угодно, флейтистость девственности, то есть поистине музыкальная отзывчивость нетронутого тела, из которого можно извлекать нежные звуки, используя так называемые пальцевые отверстия, большие и малые.

Не сомневаюсь, иные уже записали меня в маньяки. Что ж, они правы — я и сам временами кажусь себе безумцем. Однако не желаю излечиться — ибо не знаю ничего слаще этого безумия, когда я касаюсь губами нового инструмента — доселе не знавшего ничьих прикосновений — и начинаю играть, вдыхая в него жизнь — свою любовь, свою страсть и свою нежность. И она, моя маленькая флейта — пока ещё дикая, не ставшая ручной — робко отвечает мне разбуженным в ней чувством: один звук, другой, третий, — обретая свой голос, наполненный моей энергией.

И, ощущая ответ, я зажигаюсь и не могу уже остановиться, увлекаемый этим нашим взаимодействием: мои губы и руки умеют творить чудо с её трепетным тельцем, снабжённым надлежащими отверстиями и клапанами. По сути, так я и понимаю обучение, которое суть моя нежная внутренняя активность, вызывающая адекватный отклик — её ответный звук, присущий только этой конкретной особи. Ибо лишь с этим уникальным инструментом, взятым в этот наш день и час, связано моё живое дыхание, вдуваемое в её полое тельце…

Глядя в вечернее небо, я задумался, теряя ориентацию во времени и пространстве, — и даже вздрогнул оттого, что мелодия вмиг угасла — моя Офелия закончила пьесу.

— Спасибо, на сегодня, пожалуй, довольно, Офелия… — обронил я и осёкся на полуслове.

— Как вы сказали? Офелия?! — изумлённо раскрыв глаза, воскликнула девочка. Я в смущении закусил губу, а она продолжала: — Вообще-то, мама зовёт меня Олия. Хотя по документам я Оля. А папа иногда называл меня Лолией. Или Лолли… Но Офелия — так меня ещё никто не звал!

Я оказался в трудном положении, но постарался взять себя в руки и увести разговор подальше от лолли:

— А кто твой папа? — спросил я как можно более нейтрально.

— Оон… — начала было девочка, но вдруг умолкла, отвернулась и едва слышно произнесла: — Я бы не хотела говорить об отце… — в этой фразе мне послышалась некоторая заученность, как если бы текст и интонация были заранее отрепетированы дома.

— Нет, конечно… если тебе это неприятно… — я поспешил обойти топкое место, но ученица посмотрела мне прямо в глаза и негромко сказала:

— Он меня любит. Но нам сейчас нельзя видеться… пока что…

Я выдержал её взгляд, взрослый и грустный, после чего посмотрел на часы — было без двух минут семь.

— Нам пора заканчивать, Олия, — сказал я (это обращение вышло непреднамеренно, и я снова смутился).

— Лучше Лолия, — усмехнулась девочка. — Или Офелия! — она хитро прищурилась и высунула кончик розового языка, изогнув его к верхней губе. Её прелестные пальцы продолжали обхватывать тело флейты; сейчас ученица склонила голову и прижала инструмент к щеке.

— Окей, Офелия, — улыбнулся я в ответ. — Будем считать это твоим сценическим псевдонимом…

— Ник-нейм — Офелия! — восторженно перебила озорница, пронзая меня взглядом сиамской кошечки. — Только никому не говорите!

— Оcculte ligam*! — заговорщицки произнёс я, принимая игру (*окульте лигам = тайный союз — лат.)

При этом я сделал шаг вперёд и протянул руку, жестом прося дать мне флейту. Офелия разжала пальцы, не отводя инструмент от лица, и я коснулся ладонью её щеки — тёплой и бархатистой. В момент передачи флейты мы сцепили наши мизинцы — точь-в-точь как первоклассники, которые клянутся в любви до гроба. Краем глаза я видел входную дверь — она была, как всегда, чуть приоткрыта, и чёрная щель зияла невидимым глазом соглядатая — я не сомневался, что за нами наблюдают.

Как же мне расстаться с ней — расцепиться пальцами! — вот в чём вопрос, — колотилось в висках раненой птицей. Словно раненой птицей в силках, да…

— Офелия, — скорее прохрипел, нежели произнёс я. — Твоя флейта сегодня останется у меня. Я должен поиграть на ней, почувствовать твой инструмент… Ну, ты понимаешь: у каждой флейты свой неповторимый характер… Свои особенности, свои капризы, своя судьба…

— Да, — просто сказала она, как если б действительно знала. Но нет, откуда — она всего-навсего позволяла мне распоряжаться её инструментом: девочка доверяла мне свою флейту.

— А домашнее задание выполнишь на этой, — с этими словами я взял футляр со своей рабочей ямахой и вложил в руки ученицы.

— Ой… можно? — она приняла его и прижала к груди, как священную реликвию.

— Нужно, — сказал я, совсем по-мальчишески прищурившись. — Ну, давай. Не забудь дома послушать концертную запись Эммануэля Паю. Как называется?..

— Ммм… Бурре?..

— Точно. До пятницы…

Я проводил Офелию к двери и заперся на ключ. Только после этого я прижал к губам её флейту — ещё тёплую! — и вдохнул запах её рук, её губ, её слюны. Вишнёвое дерево инструмента сохранило для меня эти бесценные частицы моей девочки — теперь я не сомневался: моей. Задыхаясь от восторга, я по памяти сыграл фрагмент Bouree и чуть было не взлетел под потолок — в меня как будто ворвалась дикая энергия этого ребёнка, этого маленького зверёныша, этого очаровательного флейтоподобного существа. О, боги, за что?!..

Дабы не предаться греху прямо тут, в помещении детской музыкальной школы, я аккуратно упаковал флейту Офелии в целлофан и убрал в сумку — подобно криминалисту, собирающему вещественные доказательства на месте преступления.

3

Если вы, читатель, по несчастью профессиональный музыкант, то вряд ли удивитесь следующему моему наблюдению: звуки музыки способны передавать мысли исполнителя, на каком бы инструменте он ни играл. В принципе, ничего сверхъестественного, элементарная то есть физика: звуковые колебания, создаваемые источником, свободно распространяются в пространстве и, соответственно, могут быть уловлены антенной приёмника. Проблема прочтения зашифрованного в звуках сигнала, таким образом, сводится к чувствительности приёмника и его персональным настройкам — только и всего.

Описываемый в моём рассказе эпизод дал очередное подтверждение этому мало исследованному феномену. Случилось следующее: пока я сладострастно играл на флейте Офелии, оставшись с ней один на один в пустом классе и занимаясь по сути тем, что называется растлением — хотя я настаиваю на другом термине: обучение любви, — моя ученица и встречавшая её маман сидели в коридоре и слушали, о чём я играю!

Драматизм ситуации состоял в том, что каждая из слушательниц отнесла это исполнение — допускаю даже, что вкупе с самой музыкой, принадлежащей филигранному перу Иоганна Себастьяна Баха, — на свой личный счёт. Но если моя малолетняя ученица имела для этого все — хотелось бы сказать, законные — основания, то её родительница находилась в плену собственных розовых иллюзий: очевидно, за время нашего урока она нарисовала себе картину будущего салонного романа с учителем музыки её дочери — адюльтера, на который нередко возбуждаются мамаши подрастающих милашек, полагая их (дочек) сексуальную привлекательность своей личной заслугой.

Не могу категорически отказать им в последнем; однако, как бы там ни было, о связи со взрослой самкой в моём случае не могло быть и речи — скорее я вступлю в интимный контакт со снежной бабой, чем с бабой обыкновенной (mulier vulgaris). О планах моего предстоящего соблазнения упомянутой особой я узнал, когда, прижимая к груди сумку с флейтой Офелии, открыл дверь класса и шагнул в полумрак коридора — её напористая маман немедленно взяла меня в оборот, как говорится, ещё тёпленького:

— Андрей Петрович, необыкновенно! Волшебно! Божественно! — пропела она своим томным контральто. — Какое счастье, что Оленька… — тут она споткнулась, переполненная чувствами, и часто задышала, одаряя меня влажным взглядом затуманенных очей (такие обычно показывают крупным планом в эротических сценах). — Олия, погуляй пять минут, подожди меня у машины, нам надо немного посекретничать, — кокетливо бросила она в сторону дочери, а затем, переходя на интимный шепот, снова обратилась ко мне: — Андрей Петрович, голубчик… от занятий с вами дочка в абсолютном восторге! Поверьте, уж я-то всё вижу! И вот, знаете ли… мне бы очень хотелось… не знаю, как лучше сказать… Ну, в общем, если это возможно, мы просим вас… то есть, приглашаем вас… к Оле на день рожденья!..

— Ммм… большое спасибо, — в растерянности произнёс я.

— Дети готовят небольшой концерт: Оля сыграет этюд на флейте; Соня Гусинская, её одноклассница, — на скрипке…

— Да-да, это замечательно, — пытался отвечать я, но моё жалкое бормотанье тонуло в страстном монологе женщины, переходящей с вдохновенного крещендо на уверенное форте, (при этом она источала буквально июльский зной — её лицо, пластика тела и исходивший из него густой аромат свидетельствовали о том, что тут всё, что называется, на мази: тронь — и брызнет). Её последующие слова подтвердили мои наихудшие подозрения:

— Вот увидите, вам понравится! Мы выезжаем в субботу утром, а возвращаемся в воскресенье вечером. Это не слишком далеко — дача у нас в Конаково… Разумеется, я сама заеду за вами, вы в каком районе живёте?..

— Эээ… Да я тут, в общем-то, рядом… то есть в Ясенево…

— Тогда тем более, никаких проблем! — подытожила она, протягивая ухоженную руку с превосходным маникюром. — О подарке не беспокойтесь, ваше присутствие будет самым дорогим подарком, Андрей… — она сделала паузу, прежде чем добавила: — Петрович. Договорились?..

— Благодарю вас, эээ…

— Марина. Просто Марина, — промурлыкала дама, поглаживая мою ладонь.
Я насилу унёс ноги, вежливо отказавшись от соблазнительного предложения подвезти меня до дома на ослепительно красном лексусе, стоявшем возле входа, — мне необходимо было побыть сейчас одному. Впрочем, не одному — я желал остаться наедине с флейтой Офелии.

4

Дома я положил пакет с инструментом на пианино, открыл бутылочку санджовезе, поставил рядом и налил четверть бокала.

Девочка моя, как же хорошо мне с тобой вдвоём… Возможно ли большее счастье, чем иметь такую ученицу — пылкую, доверчивую… и с секретиком: оcculte ligam, — вспомнил я и улыбнулся, поднимая бокал, чтобы насладиться цветом напитка. Глотнув вина, я достал драгоценную флейту и снова воспарил в пространство Bouree — моя Офелия слушала его сейчас в исполнении Эммануэля Паю, никаких сомнений.

Испытав приступ ревности к этому красавчику, я в три аккорда осушил полбутылки и сел на коврик в позе лотоса, намереваясь вернуть себе девочку, внимавшую другому мужчине. Через несколько минут игры я погрузился в медитацию — теперь Офелия снова принадлежала мне: это напоминало затяжной прыжок с парашютом — помню, что мы крепко держались за руки, а на голове у неё были большие наушники. Нас провожал взглядом Иоганн Себастьян Бах, запрокинув голову вверх — он как будто следил за воздушным змеем. Или за плывущим облаком, кто ж его знает… А чуть поодаль сияла золотом резиденция японского императора — причем императором был тоже я! — и во дворце полным ходом шла подготовка к церемонии мидзуаге.

Правитель решил устроить своей маленькой возлюбленной — будущей гейше — торжественный праздник, поэтому в ночь перед ритуалом лишения девственности вывел её в окружении слуг посмотреть фейерверки в честь весеннего фестиваля в Киото. Город был украшен разноцветными бумажными фонариками и мерцал светящимися вывесками. Мы шли рука об руку, сцепившись пальцами; моя хинацуко — в переводе с японского девочка-цыплёнок — была необыкновенно мила, но вместе с тем и грустна — задумчивый ребёнок, провожающий уходящее детство. Её новое золотисто-белое кимоно подчёркивало яркий румянец — по нему можно было понять, что майко взволнована. Мы медленно двигались вдоль аллеи торговых палаток; играла музыка; услужливые продавцы предлагали рисовые колобки и каштановые пирожные; театр кабуки зазывал зрителей на вечернее представление.

В театре царил полумрак, мы с Офелией сидели в креслах императорской ложи среди множества слуг. Казалось, все они увлечены спектаклем и не обращают на нас никакого внимания — я нащупал маленькую чуть влажную ладошку и крепко сжал её, отчего щёки девочки вспыхнули, а глаза заблестели. Это доставило мне волнующее наслаждение, и моя рука незаметно переместилась на детскую коленку, трогательно острую. Офелия не испугалась и не отодвинулась — но теперь я отчётливо почувствовал перемену её дыхания вместе с легкой дрожью худенького бедра под моей ладонью. О, этому невинному дитя уже знакомо взрослое возбуждение, — успел подумать я, прежде чем ощутил колючие взгляды со всех сторон — слуги зорко следили за моей крадущейся рукой — вероятно, это представление волновало их куда больше, нежели постановка «Гамлета».

Тут до моего сознания дошло, что мы с Офелией находимся вовсе не в ложе, а на самой сцене, и на нас направлен свет юпитеров — поэтому неудивительно, что зрители, затаив дыхание, наблюдают за сценой растления несовершеннолетней девочки. Полагаю, большинству из них не было известно, что шекспировской героине уже четырнадцать, — моя избранница выглядела намного младше. И смогу ли я совершить её дефлорацию здесь и сейчас, под лучами софитов и взглядами сотен соглядатаев?!

Поистине шекспировский вопрос мучил меня, безвестного актёра театра кабуки, исполнявшего роль принца Гамлета: быть или не быть мидзуаге? Я обливался холодным потом, вожделея тело Офелии, но одновременно желая сохранить её девственность как источник своей страсти и вдохновения — это был настоящий кошмар, ибо любой выбор не давал мне удовлетворения, не дарил гармонии, а значит был неверен…

Мы проснулись, крепко обнявшись в моей постели — я и флейта Офелии. Часы показывали четыре часа утра. Я нашёл свои пальцы вложенными в её гладкие маленькие отверстия, и она была горячей от моих ласк. Местами даже влажной. Особенно в том месте, которого я касался языком — здесь было волшебно. Уверен, мне позавидовал бы сам Моцарт, ибо моя флейта была волшебнее — Царица ночи сама вручила мне её ради спасения дочери…

Неожиданно странное беспокойство прокралось в моё сердце — чувство растущей тревоги. О том, чтобы уснуть, не могло быть и речи. Повинуясь внутреннему порыву, я встал. Флейту Офелии я заботливо уложил на подушку и укрыл одеялком, подоткнув края под худенькое тельце, как если бы это была моя маленькая дочка. «Спи спокойно, всё будет хорошо», — прошептал я и погладил её сверху. Краем сознания я понимал, что это обман — просто я должен был успокоить ребёнка в предчувствии чего-то неминуемого и страшного.

Моя тревога росла, хотя к тому не было видимых причин — как будто опасность исходила изнутри. Более того, я начал ощущать давление замкнутого пространства — в стенах квартиры я буквально задыхался. Кое-как одевшись, я кубарем скатился с двенадцатого этажа и выбежал на пустынную улицу. По какой-то неведомой причине я не стал пользоваться лифтом — перспектива оказаться внутри тесной кабины вызвала во мне неподдельный ужас, сопряжённый с рвотным рефлексом.

Ноги несли меня к музыкальной школе — в то место, где мы расстались с Офелией. Старинная усадьба была окружена заснеженным парком. В центральной его части, возле парадного крыльца располагалась полукруглая площадь с фонтаном посередине — сейчас он тоже был занесён снегом, правда, уже подтаявшим. Проваливаясь по щиколотку, я добрался до каменной чаши фонтана. Не ведая, что творю, я скатал снежный ком и поставил его в чашу у своих ног. Снег мартовской ночной оттепели был тяжёлый и липкий — идеальный материал для моей не осознаваемой пока цели. Поверх первого я водрузил второй ком, затем третий — пока не получился вертикальный столбик высотой около полутора метров. Теперь можно было приступать к проработке деталей.

Через некоторое время снежная заготовка приняла очертания моей Офелии — только не в чёрных джинсах и водолазке, а цвета серого московского снега. Вы не поверите, но к часу, когда первые дворники вышли на утреннюю уборку, мне удалось добиться даже портретного сходства с моей маленькой ученицей — по крайней мере, так мне казалось. И чем больше скульптура становилась похожа на Офелию, тем яростнее я работал, уточняя изгиб спины и линию бёдер, положение рук и наклон головы.

В какой-то момент снежная масса не выдержала, и тонкая ручка сломалась — как раз в том месте, где я брал девочку накануне вечером, поправляя остренький локоток. Пришлось раздобыть ивовые прутики и армировать конечности снежной Офелии. Девочка получилась славная, оставалось приделать ей флейту. Я отломал ровную сухую ветку стоявшего неподалёку клёна — из неё вышла превосходная сякухати, японская бамбуковая флейта.

Стоило мне коснуться куском дерева приоткрытого рта моей девочки, как в предрассветном парке зазвучала мелодия — Иоганн Себастьян Бах, Bouree. Сейчас эта музыка возбудила во мне сложную гамму чувств — от самых возвышенных до сугубо физиологических, зверски похотливых — то же самое я испытал вчера во время урока, наблюдая, как Офелия ласкает флейту. Сейчас мне хотелось нежить моё снежное изваяние, бесконечно уточняя его детали — всеми доступными средствами: руками, губами, языком — не знаю, чем ещё… Ах, да. Разумеется, этим тоже.

Под моими горячими ласками Офелия оплавилась и текла. А мелодия всё звучала и звучала, повторяя темы, перетасовывая их и снова повторяя, варьируя звуки так, что в финале главная тема ожидаемо превратилась в завывающие си-ля третьей октавы, совпадающие с сиреной скорой помощи.

5

Нет, конечно, Эммануэль Пайю бесподобен! — думала Оля, выныривая из гулкой глухоты подъезда и окунаясь в шум улицы — она спешила в музыкальную школу. — А как он целует свою флейту! Как будто это не инструмент, а его любовница! Натуральный вампир-аристократ! Ммм… Зато Йен Андерсон — вообще псих нереальный! В хорошем смысле, конечно. Чтобы так зажигать — нужно быть гением! Ему только мотоцикла не хватает — прямо на сцене! Этот Ян или Йен, как его там… безумно похож на крутого учителя Онидзуку — такой же клёвый! Интересно, сколько ему лет?.. А точно, спрошу сейчас у сенсея… — (она нарочно про себя называла Андрея Петровича не по имени-отчеству, а просто сенсеем или учителем, — ей понравилось в одной манге, как девочки обращаются к своему любимому классному наставнику: учитель… Учитель, мы сегодня не готовы к уроку! Вы нас накажете? А можно розги, господин учитель, если вас не затруднит… Ааах… Ааах… Мы больше так не будем, учитель!..)

Оля шла по аллее парка, улыбаясь своим шалым мыслям. Не шла — почти бежала, поскальзываясь на плохо убранной дорожке. Приходилось всё время смотреть под ноги — не то навернёшься на подтаявшей мартовской наледи. Здесь было людно в этот послеобеденный час: мамы с колясками, шумные дошколята, тихие пенсионеры парами и порознь. На полукруглой площади возле фонтана одинокая старушка, согнувшись в три погибели, кормила голубей.

Приблизившись, Оля подняла на неё взгляд и тут только заметила, что на месте фонтана стоит снежная статуя: девочка ростом с неё, играющая на деревянной флейте. Весеннее солнце грело её хрупкую фигурку — от этого снег плавился, и по скульптуре струйками стекала вода, как будто девочка плачет. Тельце флейтистки истончилось и стало почти прозрачным — казалось, девочка сделана из стекла. Оля остановилась и долго смотрела на изваяние — ей вдруг стало нестерпимо грустно. Есть такая флейта, называется жалейка, — вспомнила она. Подтает ещё чуть-чуть, и вся девочка станет тоненькая, как её флейта…

Вдруг в кармане зазвонил мобильник.

— Алё…

— Оля, добрый день. Это директор музыкальной школы, — сказал женский голос.

— Да, извините, я на пять минут опоздаю, — виновато произнесла Оля. — Я уже близко, бегу!..

— Можешь не спешить, — перебила женщина. — Урока сегодня не будет. Твой учитель заболел…

Эпилог

Рано утром одиннадцатого марта в одну из московских психиатрических клиник был доставлен неизвестный мужчина. Решение о принудительной госпитализации было принято начальником районного отдела полиции по заявлению трёх свидетелей, работников садово-паркового хозяйства, утверждавших, что гражданин непристойно вёл себя в общественном месте близ детского учреждения. А именно, «совершал развратные действия со снежной бабой, внешне напоминающей девочку-подростка» (цитата из сопроводительной записки).

В истории болезни значилось: «Пациент не имеет при себе документов, удостоверяющих личность… Ведёт себя неадекватно — периодически впадает в состояние гнева, при этом продуцирует нецензурную брань, которая непредсказуемо сменяется тихим плачем, и больной пытается губами воспроизвести мелодию, как будто играет на свирели… На вопросы не отвечает или отвечает бессвязно — называет себя то Жан-Пьером Рампалем, то Эммануэлем Пайю, несколько раз представлялся музыкантом Йеном Андерсеном, лидером группы Джетро-Талл…

Консилиум врачей пришёл к заключению, что психическое заболевание неизвестного гражданина спровоцировано нервными перегрузками и, предположительно, аномальными природными явлениями в земной коре, вызвавшими землетрясение на японских островах 11 марта 2011 года.

Времена брежневского безвременья рисуются мне сейчас эпохой фальшивого официоза, прогромыхавшего по улицам моей молодости чугунным катком асфальтоукладчика — его задачей стояло похоронить всякий живой росток, дерзнувший вылезти из-под земли без команды сверху, — потому что такой побег мог оказаться непрошеным сорняком на идеологической ниве социализма. Умерщвлению подлежало всё неформатное, будь оно решительно любого свойства: касалось ли это политики, науки, религии, искусства — чего угодно. Природа сексуальности признавалась подчинённой одной лишь движущей силе — размножению вида. Вообще, единственным законным мотивом для разрешения чего бы то ни было полагалась общественная полезность последнего. Причём взятая непосредственно из мертворождённых решений очередного партийного съезда.

Но наше идеологическое светило светило столь ярко, палило столь неумолимо, что асфальтовая броня то там, то тут трескалась, и из ужасных этих трещин произрастали прекрасные цветы зла — прекрасные в своей неформальности. И не было занятия более увлекательного, чем цветы эти поливать и удабривать, любуясь их прихотливыми формами и наслаждаясь их щекочущими ароматами…

Иван Семёнович Яин служил ведущим инженером проектной конторы. Любимым его занятием чуть ли не с самого отрочества было посещение городских бань — однако не из гигиенических соображений, не с целью то есть освобождения от наслоений разного рода нечистот, а напротив, ради приобщения ко всевозможным нечистотам душевного свойства, в быту называемых пороками. Теперь, по прошествии лет, это его грязестремительное хобби получило немалое распространение: соответствующий вид активного отдыха официально именуется сексуальным туризмом. Последний, правда, зачастую носит сугубо потребительский характер и сводится к простому перебору однотипных половых партнёров — их перечислению через запятую после рационально поставленного двоеточия.

Ивана же Семёновича интересовали самые разнообразные проявления человеческого либидо (libido homo sapiens). И только если понятие половой партнёр трактовать достаточно широко — от нескромной картинки в бульварном журнале на коленях мятущегося в муках мальчика-подростка до опять же мальчика-подростка, снова мятущегося в муках, но на этот раз в руках какого-нибудь страстного педагога, вроде Владимира Николаевича Чикатило, — то банные экскурсии нашего героя действительно сексуальным туризмом являлись вполне. Тем более что бань в городе было много — их насчитывалось ровно двести семнадцать, не считая пригородов.

А с пригородами и вовсе под триста — чем не сокровищница для ума пытливого и пылкого — воистину мекка паломника-эротомана, ежедневно до шестнадцати сорока восьми прикнопленного к треклятому кульману. Это, разумеется, по будням. Но зато суббота-воскресенье — это уж, как говорится, святое: дни веселья: вынь да положь. И посему один-два разочка в неделю Иван Семёнович себе что называется позволял: брал пару бутылочек жигулёвского и отпускал удила.

И, будучи человеком педантичным, инженер Яин неизменно делал путевые заметки своих банных похождений — вёл своего рода бортовой журнал, где тщательно фиксировал подробности увиденного, услышанного или каким-либо иным образом почувствованного. Одна из таких записей и легла в основу настоящего повествования — она датирована двенадцатым ноября одна тысяча девятьсот восемьдесят второго года, пятницей, и у автора нет никаких оснований записи сей не доверять. Обладая же натурой до крайности чувствительной, он, то есть ваш покорный слуга, взял на себя смелость превратить яинские сухие строки, похожие на пояснительную записку к дипломному проекту по теоретической механике, в рассказ соглядатая — как если бы он был очевидцем и, с вашего позволения, ушеслышцем произошедшего. Короче, как говорят англичане, наслаждайтесь.

Чудесным образом место действия — если постараться избежать избитого словосочетания место преступления — нашего лирического героя, то есть местонахождение того самого заведения, куда он направился означенным вечером, носит имя для нашего случая видимо не случайное — бани расположены аккурат на улице Ф. М. Достоевского, некогда Ямской, по тротуарам которой мой знаменитый предшественник истоптал, полагаю, не одну пару башмаков. Не исключаю, что и в баньку ту хаживал. Но вот знал ли о существовании банной чёрной лестницы, вход на которую затаился под аркой, выводящей в боковую улочку, — то неведомо.

Хотя, памятуя о маниакальной дотошности Фёдора Михайловича, его чрезвычайном почтении ко всякого рода деталям — въедливости почти что криминалистического свойства, — вполне допускаю: литератор мог знать, что на эту лестницу, обычно не освещённую, выходят двери всех банных отделений, расположенных на четырёх этажах здания. Яину последнее было известно доподлинно. Так что не сомневаюсь: шагая от ближайшей станции метро по той самой боковой улочке, инженер заранее погружался в лакомое предвкушение чего-то острого и горячего, всякий раз сопровождавшего его тайные похождения.

Скажу больше: уже в самый момент выныривания из подземного царства метрополитена, Яин утрачивал черты, по которым окружающие идентифицировали его с Иваном Семёновичем, инженером проектной конторы такой-то. Он перевоплощался в литературного героя собственных грёз, человека без имени и без возраста, лишённого стыда и совести — всего того, что в реале заставляло его краснеть и кукситься, если кто-нибудь старший грозил пальчиком, приговаривая: ай-яй-яй-яин! И тут, лишившись этого своего противного Я, сошедший с эскалатора Яин взирал на прохожих новым бесстыжим взглядом, просвечивавшим всех их насквозь, подобно рентгену: по одному только полуповороту головы или заносу ноги инженер безошибочно определял любимую позу совокупления и степень готовности к нему рассматриваемого индивида, включая встречных собак и кошек. А также возможность их использования в качестве объектов сладострастия.

Для стороннего наблюдателя, тем не менее, он выглядел вполне рядовым прохожим, каковых тьма: роста и возраста среднего, одет в серое, походка торопливо-осторожная, взгляд вопросительно-предупредительный: я, знаете ли, тут ни при чём, возможно, вы меня с кем-то путаете…

Войдя в банный вестибюль и сдав гардеробщику пальто, называемое в банях верхней одеждой, Яин купил билет и поднялся на второй этаж. Широкая светлая лестница многообещающе шумела гулким разноголосием: вечер пятницы почитался самым гожим временем для культпоходов в баню — народ ломился в чистилище семьями.

Сердце инженера сладостно зажмурилось, и двадцать минут, проведённые им в очереди, показались мучительными часами ожидания в преддверии очередного приключения — душа Яина била копытом прямо по мраморным ступеням, отражаясь в полированном камне розовыми прожилками. Стук усилился, когда инженер был впущен в раздевалку, оборудованную белыми фанерными шкафчиками, ровными шеренгами выстроившимися поперёк большого зала; в промежутках между ними лежали длинные полосатые половики, проштампованные следами мокрых ступней; воздух был насыщен испарениями дезинфицирующего раствора, глаженых простыней и сушёных веников; похожий на санитара опрятный банщик методично ходил вдоль проходов, помахивая деревянной шваброй.

Яин, не мешкая, скинул с себя носильное и облачился в белую банную простыню, напрочь отбросив вместе с нижней одеждой своё яинское Я и сделавшись по сути внекультурным отбросом из детского стишка: хорошо быть кисою, хорошо собакою — где хочу, пописаю, где хочу, покакаю. В таком виде инженер проследовал в гигантский моечный цех, где не без труда отыскал свободную душевую кабинку. И, несмотря на крайнюю степень охватившего его волнения, он, как будто умышленно оттягивая старт грядущего путешествия, заставил себя совершить первичное омовение — уже окончательно и всецело освобождаясь от наслоений цивилизации. Только после этого Яин прошёл в дальний край моечной — туда, где находилась парная.

Дверь её гулко хлопала, выпуская наружу и впуская внутрь, в своё адское чрево, завсегдатаев заведения — любителей горяченького да с оттяжечкой: выходящие были исполнены румяного удовлетворения, будучи приобщёнными к языческому ритуалу очищения размоченными в кипятке берёзовыми ветками. Но Яин пришёл сюда не за этим. Парная была для него лишь тамбуром, транзитным отсеком, где можно было минутку-другую погреться, присев на полок, — но при этом исподволь наблюдая за неприметной дверью, ведущей на чёрную лестницу. Туда шастали якобы проветриться — подышать или покурить, — хотя эта версия была в ходу лишь для непосвящённых: Яин знал, что в прохладный полумрак чёрной лестницы устремляются истые искатели приключений — выходят, словно в открытый космос, пионеры неведомых чувственных наслаждений, именуемых по-научному перверзиями, — самих же странников на птичьем психиатрическом языке обзывают первертами.

Был ли Яин одним из них? И да, и нет одновременно. Ибо те, которые ходили на чёрную лестницу, в большинстве своём знали, зачем пришли сюда — зачем и за чем. Яин же вряд ли — он жаждал странствия как такового, но какой-либо чёткой цели не имел. Точнее, не ставил. Впрочем, можно было бы теперь, постфактум, почти без натяжки сопоставить его с Колумбом, напряжённо вглядывающимся вдаль через маленькое отверстие окуляра подзорной трубы, — пристально изучающим линию горизонта в надежде заметить на ней легкое утолщение, обещающее при ближайшем рассмотрении стать сушей, то есть той самой целью, которую иные романтики упорно отождествляют с Америкой.

Тем более что вглядываться как раз и было наилюбимейшим занятием инженера — именно видимое им доставляло Яину ни с чем не сравнимое наслаждение. Да скажем без обиняков: доставляло. Так что, выйдя в заветную дверцу, наш пилигрим не без трепета преодолел два лестничных марша, осторожно ступая впотьмах и держась за железное перило, — спустился по чёрной лестнице на этаж, дабы оказаться возле аналогичной двери нижележащего отделения. Последняя была обита оцинкованным железом и наглухо заколочена досками крест-накрест, что очевидно являло символ табу: проход закрыт, стой, запретная зона, опасно для жизни и тому подобное.

Однако, приглядевшись, можно было заметить в железе несколько маленьких круглых дырочек, просверленных на разных уровнях, — тех самых окуляров, чтимых большинством путешественников, включая вышеупомянутого Христофора К. Глаза инженера постепенно привыкали к сумраку, и он стал различать на лестнице полуобнажённые фигуры, частично прикрытые простынями и полотенцами, — они стояли порознь либо попарно, и то тут, то там виднелись мерцающие огоньки зажжённых сигарет — странники предавались какому-то загадочному действу, и никто не обращал на Яина никакого внимания. Здесь была зона блуда — территория, свободная от общественной морали, — и каждый был предоставлен своим собственным представлениям о блудодеянии.

Инженер присел на корточки и приставил глаз к отверстию. За дверью мирно плескалась и журчала жизнь отделения «мать и дитя», расположенного на первом этаже и не имевшего за ненадобностью парилки — вместо неё вдоль стен были устроены душевые, а в центре — небольшой бассейн для малышей. Глаза Яина разбежались: в душевой кабинке напротив молодая мама, стоя к наблюдателю спиной, сложилась в поясе пополам, наклонившись к ребёнку, которого мыла, — при этом её пухлая пипа вывернулась наружу, влажно подмигивая инженеру тёмным глазом, отороченным длинными ресницами; рядом, в соседнем отсеке, юная особа, зажмурившись, намыливала белой пеной каштановые волосы, ниспадавшие пышной гривой к остренькой грудке с ярко-розовыми сосцами, а её наглый выпуклый лобок, едва прикрытый редкой растительностью, привораживал взгляд уходящей в межножье смуглой складкой; две препубертатные шалуньи, сидя на бортике лягушатника, колошматили тонкими ножками по поверхности воды, создавая веер брызг, — от радости они заливались высокой трелью.

Звук её пронизывал всё пространство отделения и реактивной струёй вырывался за его пределы через все возможные щели и дыры — в частности, сквозь отверстие яинского окуляра, достигая слухового аппарата инженера. Я сказал реактивной? Не ошибка ли? Нисколь. Ибо именно этот оглушительный девчачий визг оказал на Яина воздействие, вызвавшее ответную волну — то ли восторга, то ли ностальгического трепета в связи с чем-то невозвратимым. Навсегда ушедшим в никуда, подобно растаявшей снежной крепости, которую он собственноручно воздвиг, будучи двенадцатилетним мальчуганом по имени Ваня. И в тесном пространстве которой, под прикрытием бугристых белых стен он отчаянно зажимал дворовую девчушку Таню, и та притворно взвизгивала, будто бы от страха, но скорее от удовольствия — иначе зачем бы она приходила в эту крепость каждый день, пока та постепенно не осела, потемнев, а потом и вовсе сошла на нет под мартовским ласковым солнцем.

Спору нет, Яин с годами всё полнее ощущал тягу к детству-отрочеству-юности — чувство зудящее и щекочущее, распиравшее инженера изнутри. Во-первых, по причине абсолютной недостижимости пережитого — попробовал бы он теперь зажать хоть какую-нибудь замызганную третьеклассницу, ровесницу давешней Таньки! Как тогда — рукой под юбку, потом быстро вверх и тут же вниз, под резинку исподнего вместе со всем многослойным тряпочным хозяйством, прикрывающим горячий пухленький пирожок, — охватить его ладошкой и терзать как добычу, вызывая пронзительный визг обладательницы сокровища, якобы возмущённой происходящим. Как бы не так — под белы рученьки и в кутузку…

Сокровища, — одними губами прошептал Яин. — Между ножками у них настоящее сокровище. Вот такусенькая дырочка между ножками маленькой девочки — это для меня сокровище! И тут его осенило: наблюдаемый здесь эффект имеет место при посредстве вышеупомянутого отверстия в наглухо заколоченной железной двери! Во сто крат делается дороже то, что ты можешь видеть лишь тайком, да и то мельком!

Инженер был на пороге открытия: обычное пятимиллиметровое отверстие является по сути своей прибором, многократно увеличивающим ценность рассматриваемого объекта — что это, если не своего рода гиперболоид! А как хороши озорницы: теперь они оседлали округлый мраморный бортик, и в момент переноса ноги перед взором Яина отчётливо промелькнул полураскрытый розовый зев меж ляжечек одной из них, изящной русоголовой красотки, которой, очевидно, нравилось тереться промежностью о твёрдую гладкую поверхность: девочка ёрзала и подпрыгивала на своём седле, распевая дуэтом с подружкой достопамятный шлягер периода застоя «Эти глаза напротив» — Яин не только засмотрелся, но и заслушался.

Пусть я впадаю, пусть в сентиментальность и грусть, — вдохновенно выводили девчонки, — воли моей супротив эти глаза напротив, вот и свела судьба, вот и свела судьба нас, — продолжали они по сути пророческое! — Только не подведи, только не подведи, только не отведи глаз…

Глаз Яин не отводил, ибо попросту не имел сил отвести, внимая. Он при этом сидел на корточках, прильнув глазом к дырочке. Однако даже в такой нетипичной для возбуждения позе репродуктивные органы инженера напружинились и затвердели, требуя известного к себе внимания. Яин опустил туда руку и потрогал, ощущая привычную благодать. Столь знакомую, но в то же время такую новую и изумительно свежую — как весна. Или как шум моря. Затаив дыхание, он приласкал себя несколько раз, не в силах оторваться от сладкого, — взгляд его помутнел, а тело стало невесомым. Колумб поплыл.

Не представляется возможным описать нахлынувшие на него чувства — можно лишь утверждать, что в душе инженера звучала музыка. Вернее всего, та мелодия сопровождалась словами: Эти глаза напротив — калейдоскоп огней! Эти глаза напротив — ярче и всё теплей! Эти глаза напротив — чайного цвета… Эти глаза напротив — что это, что это?..

Вполне вероятно, да. Но как бы там ни было, состояние Яина вмещало в себя ощущения той, что была в центре его внимания, — голенькой малолетней бестии, елозившей по тёплой выпуклости мокрого мраморного вала, окружавшего лягушатник. И трудно сказать, в какой из этих двух соприкасающихся объектов инженер пожелал бы воплотиться, будь на то его воля: в чувствительный бугорок юной девы, которым она неистово скользила по бортику, или в сам этот мрамор, дарующий ей наслаждение. И так, и так прелестно.

Акт глубочайшего созерцания, в коем пребывал на корточках зачарованный Яин, был столь захватывающ, что он не сразу заметил чьё-то постороннее присутствие — что-то иное, не являющееся им, поселилось рядом, по эту сторону двери, и жило тут бок о бок с ним вот уже некоторое время: оно вздыхало, сопело и даже раз коснулось Яина плечом. Постепенно осознав, что он тут теперь не один, инженер не без досады прервался — необходимо было осведомиться, кого бог послал ему в соумышленники. И, отпрянув от окуляра, инженер нашёл в ближайшем своём окружении немолодого мужчину, частично прикрытого банной простынёй, — гражданин тоже глазел в дырочку яинской двери. Одной рукой он опирался о косяк, другая тонула в складках его одеяния, напоминавшего римскую тогу. Солидный из себя дядечка, отметил про себя Яин, выпрямляясь в рост и переминаясь на занемевших ногах. И, находя уместным в сложившейся ситуации что-то произнести, он, обращаясь будто бы к самому себе, вполголоса обронил:

— Одна малышня…

— Ну, во-первых, не скажите, — вкрадчиво произнёс пожилой, охотно вступая в дискуссию. — Выбор, я бы сказал, обширный, на любой вкус. Смотря что, конечно, предпочитаете, — добавил он, обнаруживая в речи мягкую французскую картавость.

— А во-вторых? — осторожно осведомился инженер.

— Во-вторых, двумя этажами выше женская парилка. Где ровным счётом никакой малышни, — доказательно констатировал собеседник, не отрываясь от отверстия. — Я только что оттуда. Унылый целлюлитный натюрморт… У вас сигаретки не будет?

— Извините, не курю, — не без гордости заявил Яин. — Бросил…

— О, я регулярно бросаю, — отвечал мужчина, озаряясь светлой гагаринской улыбкой. — Но в такие моменты не могу отказать себе в допинге… — закончил он на выдохе, возвращая глаз к дырочке. — Ооох…

Яин попытался угадать, куда направлен взгляд соучастника, — запеленговать точку устремления его интереса.

— Где оох? — провокативно спросил он шёпотом.

— Нууу… Сами прекрасно видите… — в тон ему зашептал пожилой. — Разве вы пришли сюда не за тем же? Подглядывать за маленькими девочками, я полагаю… — простодушно изрёк он.

И вот эта его фраза, пронзившая тишину пространства, подействовала на Яина подобно ньютонову яблоку, ударившему в темечко: в инженерном его сознании вновь возник принцип устройства, которое я со своей лёгкой руки назвал гиперболоидом инженера Яина. Но на этот раз конструкция его была усложнена за счёт присутствия второго наблюдателя.

Математическая суть изобретения, будучи практически гениальной, состояла в простом умножении впечатления, получаемого каждым из двух наблюдателей, на само себя, а в общем случае — возведении этого впечатления в степень, равную числу смотрящих на объект: i в степени n, где переменная i обозначает собственно впечатление, а n — число наблюдателей.

Технически это могло быть реализовано как несколько подглядывающих через n дырочек в указанной двери и обменивающихся впечатлениями по эту её сторону. А уже получаемый от обмена эффект можно было ощутить что называется собственноручно — скользнув по простыне рукой вниз. Своей собственной или чужой. Именно это проделала рука гражданина, стоявшего рядом с Яиным, — она плавно перенеслась со своей простыни на соседскую и нежно пошарила по ней, пытаясь обнаружить, очевидно, датчик, регистрирующий этот самый эффект, открытый только что инженером. Нащупав прибор Яина, мужчина охватил его ладонью и наклонился к уху соседа.

— Совсем не хочу вас обидеть, — зашептал он ласково, — но обратите внимание: у вас совершенно детская писька. Вот вы и высматриваете узенькие щёлочки мокрощёлок, — рассудительно продолжал он, сжимая пальцами тонкий колышек инженера Яина. — И тут имеются симпатичные экземпляры…

— Экземплярки, — поправил инженер смущённо. — У меня создаётся ощущение, что вот эти две певуньи нарочно позируют перед объективами, оборудованными здесь чьей-то заинтересованной рукой…

— А что, очень может быть. Эти крохотные отверстия, возможно, излучают энергию огромной величины, подобно маленьким светилам, своего рода солнцам, в ослепительных лучах которых греются эти смышлёные дети…

— И нарочно показывают попки и пипки?..

— Ну да! Демонстрируют всё, что в школе и дома им запрещают правила приличия! Первым делом — свои естественные отверстия, розовое и коричневое. Вам какое ближе? — едва слышно спросил пожилой, приставляя палец к только что упомянутой дырочке в теле Яина.

— Затрудняюсь, знаете ли, — выдохнул инженер, уклоняясь от ответа, но не уклоняясь от пальца. — Однако не ошибусь в том, что ближе всего мне отверстие в этой железной двери. Равно как и вам, проказник вы этакий… — он хотел сказать что-то ещё, но не смог закончить, так как пальцы соседа уже ласкали яички Яина.

Возьму на себя смелость предположить, что диалог наших героев был несколько более сбивчив и даже отчасти сумбурен, нежели его настоящая реконструкция, предъявляемая здесь моему уважаемому читателю, — да простит он автору известный литературный снобизм, заставляющий иной раз пожертвовать брутальной простотой живого русского языка, употребляемого, по крайней мере, в городских банях, — но такова уж моя доля. Ибо в конечном счете дело не в этом. Суть не в том, какие конкретные материалы изобретатель использует для реализации своего замысла, а в том, какие принципы он закладывает, соединяя их в своём ноу-хау. Например, той конструкции, которую я назвал гиперболоид инженера Яина.

Касательно финала описываемого приключения Ивана Семёновича: мы с вами можем только догадываться, до каких значений был доведён энергетический выплеск через посредство описанного прибора и какие отверстия были при этом задействованы — записки инженера, которые я держу сейчас в руках, о таких подробностях скромно умалчивают. Что тем более даёт нам известные основания.

Post Scriptum

Давно почила в бозе брежневская эпоха, канула в пропасть перестройка. Повалив отдельные деревья, леса, города и деревни, пронеслись жестокие вихри девяностых. Но вместо долгожданного конца света нас накрыло исполинской волной Миллениума, которая, пошвыряв наш утлый плотик туда-сюда, прибила его в углеводородную заводь новопутинского застоя.

Восьмидесятые основательно подзапылились и подзатянулись паутиной. И вот вопрос: как те сгинувшие в лету времена видятся нынешним горожанам, прохожим улицы Достоевского? Что могут думать о сексуальных забавах инженеров периода развитого социализма сегодняшние менеджеры и системные администраторы? Да хотя бы и обычные юзеры, бойко набивающие в строке запроса: 7-11yo. Что так было всегда?

Увы. Отнюдь. Дневник, который по доброй воле хозяина попал ко мне в руки, яркое тому свидетельство. Пользуясь случаем, склоняю голову перед летописцами всех времён и народов: если не вы, то кто бы?..

Гиперболоид инженера Яина за истекшие десятилетия существенно усовершенствован. Конструкция его усложнилась: для передачи впечатлений на большие расстояния применяется оптоволоконный кабель; место пятимиллиметровой дырочки заняла веб-камера с монитором на другом конце — он имеет приличное разрешение и впечатляющую диагональ. И, что важно, дистанция между наблюдателем и объектом его интереса не только не сократилась, но даже возросла многократно. А значит, принцип прибора не нарушен, и i возводится в степень n как прежде, только теперь уже с огромной тактовой частотой, которая тоже постоянно увеличивается.

Инженер Яин может гордиться своим судьбоносным изобретением. И нет нужды печалиться, что гиперболоид его не запатентован — фонтанирующая энергия, причем не только та, что извергается из маленьких и больших дырочек в виде физиологических жидкостей, о которых вы подумали, но и творческая энергия художников всех мастей и калибров — являет собой нерукотворный памятник моему лирическому герою. Разумеется, вымышленному.