Алеша Локис. Новости

Этюд второй

Дочке на день рожденья Леон глубокомысленно подарил шахматы. Имея в смысле глубокую мысль: одиннадцать лет как-никак — пора учиться думать на несколько шагов вперёд, овладевать искусством военной хитрости, приобретать навыки стратегического планирования и тому подобные. Она ещё столь легкомысленна, ветрена, отчасти даже пуста — его маленькая красавица. Вся видно в мать — шалопайку, едва ли не шлёнду, сущую стрекозу.

В дочкиной матери Леон Смыслов разочаровался так же быстро, как и очаровался ею: всё случилось в течение каких-то полутора лет — завязка, оперативное развитие и развязка. Дебют и эндшпиль без миттельшпиля — без затяжной позиционной игры, минуя, так сказать, основную часть партии. И вот уже десять лет он обретался в роли приходящего папы: раз в неделю, четыре в месяц, полсотни в год. А по тринадцатым числам он посылал в оставленную семью надлежащие алименты — известный процент от зарплаты. К дочери же Леон приходил каждую пятницу, сразу после работы, так что получалось как раз к ужину. Втроём они перекусывали, и он отпускал бывшую жену на гулянку, которая продолжалась бывало до следующего вечера, а сам оставался пасти дочь.

Пока Эмми была маленькая, она обожала играть с папкой в прятки. Причём водить должен был исключительно он. Ей же нравилось находить в доме разные укромные местечки и, законопатившись в очередную мышиную щель — читай: кроличью нору, — затаить дыхание и слушать, как вечный вода досчитает до положенных пятидесяти, произнесёт обязательную присказку — кто не спрятался, я не виноват; кто за мной стоит, тот в огне горит; кто по бокам, тому по щекам, — и начнёт шумно проверять места возможного нахождения мышки, открывая со скрипом шкафы, шаря под столами, столиками, тахтами и диванами — всем квартирным имуществом, которое папа по-старинке иногда обзывал обстановкой.

И он искал её таким образом в обстановке квартиры, как правило долго не находя, точнее, находя всё что угодно, но только не то, что является его дочерью, а только напоминает о какой-то иной его жизни — возможной, альтернативной, не состоявшейся — не прожитой в этом доме вот уже пять лет, потом семь, потом девять и вот, наконец, одиннадцать. Когда же дочь — тоже наконец — находилась, чаще всего обнаруживая себя каким-нибудь шорохом, выдающим волнение нетерпения, он ловил её тельце ностальгически нежно, обнимал, тискал, носил на руках, как если бы вкладывал в это их соитие всю дельту эль своей инстинктивной любви, которая накопилась за неделю. А может, и за все пять лет, потом семь, потом девять и вот, наконец, одиннадцать.

И Эмми тоже была словно киска, как тот котёнок, когда катается на спинке, подставляя животик, грудку, растопыривая всячески лапки — не просто подставляя, но пододвигая себя под ласки — молча или чуть-чуть похохатывая, тихой струйкой ручья журча: нашёл-речушку-испей-водицы. Тем более что вечный вода. Родственное. Кровно-влажное до самых что ни на есть кроватных ласк. Если же окунуть вёсла нашего плавного повествования в великую реку народных сказаний, то сплошь и рядом героя искушают там подобными предложениями: то яблонька — отведай яблочка моего наливного; то тот же ручей — испей водицы моей родниковой; а то и сама коровка-бурёнка — отведай молочка моего парного, но прежде меня подои. И лишь после этого указано бывает путнику, куда дальше путь держать.

Эммочка указывала тоже: после пряток её следовало нести в ванну, дабы совершить большое вечернее омовение. Надо сказать, после пыльных подкроватных закутков это было совсем не лишним: иной раз из пушистых дочкиных волос папа вычёсывал и кошачий подшёрсток, и гусиные перья, а как-то раз ему попалась тонкая золотая цепочка с маленьким крестиком — подарок Леона бывшей его ненаглядной, давно поставившей на крестике большой крест. Как и на самом муже, впрочем.

Теперь мать Эммочки занималась исключительно личной жизнью. О дочери, правда, она заботилась — более или менее неустанно: девочка всегда была модно и чисто одета, хорошо причёсана, а в кармашке её всенепременно лежал глаженный носовой платок. В этом своём чистоплюйстве — к слову сказать, вполне милом — мамаша исходила из собственных установок — образчиков поведения, внушённых ей в своё время её родителями в пакете с моральными правилами девичьей чистоты и чести, которую беречь, ясное дело, смолоду, а при опасности чуть ли не съесть, что она сама, вероятно, и сделала лет примерно в пятнадцать, едва представился подходящий случай в спортивно-оздоровительном лагере, после чего её понесло практически по наклонной: она летела, не останавливаясь на достигнутом больше, чем на неделю, пока — на счастье или горе своё — не ушиблась о верстовой столб, звавшийся Леоном, и возле которого она промаялась целых полтора года, родив, правда, очаровательную дочь, имя коей было категорически предопределено: Эммануэль, — ни о каких там аннах с мариями родительница и слышать не хотела.

Вероятно потому, что по паспорту сама она числилась Клавдией, хотя представлялась завсегда Ксюшей. Натруженный опыт этих её многолетних обманов был реализован таким образом в наименовании ребёнка, судьба которого, как правило, представляется предкам как собственная, только декорированная более дорогими побрякушками. В идеале, конечно — самыми дорогими из существующих, что называется, в природе. В природе же матерей, как водится, научить дочурку всем премудростям женской нелёгкой профессии — самой, понятно, древней: уметь продать себя по максимальной цене.

Клавдия частенько ловила себя на том, что, засыпая, репетирует уроки, которые она когда-нибудь — в некотором отдалённом будущем — преподаст своей повзрослевшей уже девочке, счастливой обладательнице маленьких упругих грудок, круглой крепкой попки и наглой стервозной улыбки, двойной красной линией подчёркивающей шалый взгляд, — такой она видела маленькую покуда Эмми лет этак через десять. На текущем же этапе её развития мать блюла строгость — если не монастырскую, то, по меньшей мере, пионерскую, — дабы не распушила хвост раньше времени.

С трёх лет Эммануэли следовало посещать пляжи исключительно в купальных трусиках, а с семи — в полновесном женском купальнике о двух предметах. Когда дочь пошла в школу, отец получил официальное уведомление — хотя и устное, — запрещающее совершать обряд вечернего омовения и даже открывать дверь в ванную комнату, где находится обнажённая дочь. В пояснении говорилось, что девочка-де уже большая и стесняется — читайте: должна стесняться.

А где-то через год материнское вето было наложено на все так называемые шумные игры с применением всех видов прикосновений, которые развращают ребёнка. Я прекрасно знаю, как ты прикасаешься, — змеясь, шептала Клавдия, уходя на очередные сутки. — От твоих рук по спине мурашки бегут, — продолжала она, вызывая из памяти их первые встречи десятилетней давности. — Дотрагиваться до неё я тебе запрещаю, — изрекла она тихо, но твёрдо. А затем добавила в полный голос: — Эмми, пока, заинька! До завтра.

Поначалу Леон попытался выполнять материнский наказ, но мало-помалу всё само собой сошло на прежние рельсы — их старые добрые игры возобновились. Более того, девочка обнаружила даже известную креативность, унаследованную, по-видимому, от далёких предков, когда заявила однажды:

— А давай играть в людоеда! Это почти как в прятки, только надо съесть того, кто попался!

— По-нарошку? — осведомился будущий монстр.

— По-нарошку, но только ртом, чтобы было щекотно и страшно!

И он снова искал, ходя по городу, и находил, и ловил, и ел, вкушая гладкость первоклассного — во всех смыслах — девчачьего тельца, подчиняясь беспрекословно требованиям затейливой маленькой стервочки, раз от разу всё больше напоминавшей свою развратную мамку — от кого же ещё у неё эта непреодолимая тяга к взрослым мужчинам.

Пляски дикарей продолжались подолгу, сопровождаясь разбрасыванием сорванных с себя тряпиц, включая набедренные повязки, и заканчивались обычно танцем живота на животе людоеда, распластанного на пушистом белом паласе посреди спальни, — только после этого юная аборигенка успокаивалась и блаженно разбрасывала своё маленькое тельце на груди утомлённого каннибала. Он пробовал уговорить Эммочку перед сном умыть лицо, на что получал ответ: А ты вылижи! — и тогда протирал дочь ватным кружочком, смоченным в душистом лосьоне. Местами Эммануэль оживлялась и требовала применить там специальные средства детской косметики, а именно масло Johnson&Johnson
с экстрактом алоэ, причём непосредственно средним пальцем руки, хотя потом смягчалась, соглашаясь на любой.

Вмешательству подлежали самые труднодоступные ущелья и пещеры, начиная с мраморных ушных и кончая теснинами виноградных кистей ножных пальчиков — сверху вниз, — а потом снизу вверх, начиная с пяточек задних лапок и кончая кончиками ногтей передних. В конце всех концов, когда кожные покрова Эммочки являли собой сплошную ойкумену, она снисходила до компромисса, позволяя облачить себя в ночную пижаму, хранящуюся в порядке вещей под подушкой в некотором беспорядке лёгкого смятения. Но и тут не обходилось без беспричинных капризов, граничащих с неприкрытым глумлением над нянем, имевшим поистине нечеловеческое терпение: облачаемая то и дело вешалась на шею, сползая в постель и сучила всеми конечностями нескончаемо, требуя не эту пижамку, а непременно с незабудками.

После этого она, как ни в чём не бывало, ангельским голоском просила сказку. Только страшшшную! — умоляла деточка, делая страдальческий взгляд маленькой жертвы. — Ты знаешь про маньяков? Папе удавалось отделаться Эдгаром По, но в зимние месяцы случалось прибегнуть к Стивену Кингу. В любом случае рука отца всецело принадлежала дочери: она забирала её к себе под одеялко и делала там с ней буквально что хотела: то прижимала к груди, как детёныша, то укладывала к себе на животик, то на коленку, то на попку, если лежала ничком, а когда уютно сворачивалась в клубочек на боку, всенепременно зажимала ладонь Леона между бёдер.

Проснувшись, Эммочка обожала поваляться, и пока Леон дремал, досматривая свои утренние сновидения, дабы докопаться до эндшпиля, она играла в берлогу, создавая из одеял и подушек образчики звериной архитектуры: то нору лисью, то кроличью, то беличье дупло. В дело шло и покоящееся рядом папкино туловище — он не возражал по причине расслабленности органов речи. В конце концов, родитель пробуждался, и вступал не столько в свои права, сколько в обязанности: нести чадо в ванную, умывать его, намывать и подмывать, начищать и подчищать — повсеместно и, что называется, до скрипа. А потом чесать, заплетать и одевать, превращая распушённую голенькую белочку в инфанту Эммануэль собственной персоной.

После неторопливого и вполне аристократического завтрака: яйца, бекон, горячий хлеб, какао или: фрукты, мюсли, сыр, молочный коктейль, — по времени приближающегося к ланчу, — отец с дочерью выходили в свет: они отправлялись или в зоопарк, или в луна-парк, или просто в парк, где были и качели, и каток, и колесо обозрения, и макдональдс, и вереницы ларёчков с чипсами, попкорном, хотдогами и прочим ширпотребом самого наиглобалистического свойства. Дочку Леон баловал, уступая её понятным детским хотениям, — ему было проще заплатить лишнюю сотню-другую, нежели спорить о целесообразности того или иного излишества, подобно иным родителям, доводящим своё чадо чуть ли не до слёз в общественном месте, невзирая на осуждающие взгляды бездетных граждан.

Домой они возвращались к ужину — торжественной субботней трапезе, которую Леон устраивал на прощание, покидая семью на очередную неделю. Обычно он покупал пиццу и готовил её в духовке; помимо горячего он брал пару красивых салатиков, фрукты, мороженое и торт к чаю. Стол они накрывали вместе с дочерью — тщательно и со вкусом, не забывая украсить натюрморт цветами либо какой-нибудь экзотической икебаной приличествующей времени года. Вскоре являлась и Клавдия, всегда деловая и несколько подозрительная: глаза её смотрели изучающе, как будто спрашивая: чем это вы без меня тут занимались?

Каким-то образом она выведала, что указание относительно шумных игр не выполняется: Леон игнорирует её предупреждение, взявшись за старое. Тогда требованиям был придан более официальный характер: в следующую пятницу, прежде чем отец получил доступ к телу дочери, он имел сорокапятиминутную беседу с педагогом-психологом — приглашённой дамой неопределённого возраста с бескровными тонкими губами, напомнившей ему завуча Агриппину Ипполитовну, которой у них пугали всю школу — от первоклашек до выпускников.

— Леон Игнатович, вы не состоите на учёте в психоневрологическом диспансере? — задала гостья вопрос атакующего свойства.

— Не был, не состоял, не привлекался, — отвечал приходящий отец, по всему не осознавший серьёзности своего положения.

— Извините, но я вынуждена поинтересоваться вашей личной жизнью, Леон Игнатович. У вас есть постоянный сексуальный партнёр?

— Я обязан отвечать? — вскинулся собеседуемый.

— Как хотите, это пока неофициальный разговор… Я всего лишь хочу разобраться в психосоматической мотивации происходящего, чтобы сделать объективные выводы и дать обоснованные рекомендации относительно воспитательного воздействия на формирование личности ребёнка, — она сделала паузу с целью набрать воздуха и продолжить начатую лекцию, но Леон перебил:

— А с Клавдией вы уже беседовали? Интересовались личной жизнью матери ребёнка? — не без иронии спросил он, поднимая бровь и склоняя голову набок.

— Не беспокойтесь, — был ответ. — Я самым подробным образом изучила ситуацию одинокой матери, несущей все тяготы и всю ответственность по воспитанию и формированию дочери. И она не скрывает сложности своего положения. Да, у неё есть друг.

— У меня тоже есть друг, — в тон ей сказал Леон, — то есть подруга, — поправился он поспешно, чем вызвал ядовитую ухмылку специалиста. — Но самым близким другом я считаю дочку, — произнёс он несколько пафосно и тут же пожалел об этом, поскольку в контексте разговора фраза прозвучала едва ли не двусмысленно.

В результате ему пришлось выслушать целую главу из учебника по возрастной психологии плюс несколько параграфов из пособия по половому воспитанию для педучилищ и техникумов. Свою речь дама завершила устрашающим инцестуозным примером непозволительной близости отца и дочери, закончившейся для мужчины плачевно: по иску матери он был признан насильником и осуждён на пять лет лишения свободы. После чего дама сухо распрощалась и ушла. Оставив после себя осадок — даже не осадок, а скорее вулканический пепел, накрывший все предметы несмываемым серым слоем, избавиться от которого было решительно никак — вечер оказался испорчен: Леон внутренне сразу осел, потеряв вкус к жизни и даже к пище — ужинал без всякого аппетита.

Зато Клавдия торжествовала: глаза её блестели, а взгляд казался насмешлив, если не презрителен — уничижающе колюч. И, прощаясь, она проникновенно произнесла: Надеюсь, ты всё понял? — Вот стерва так стерва, — в который раз сказал себе Леон. — И как только угораздило его сделать такую суку матерью своего ребёнка. И ведь, неровен час, Эммочка станет такой же…

Клавдия удалилась. Едва за ней захлопнулась дверь, дочь обхватила отца руками, нараспев приговаривая: В людоеда, в людоеда!.. Но Леон отстранил девочку, ответив прохладно и обречённо: Нет. Людоеда съели страшные людолюбы. С сегодняшнего дня наши игры переходят в виртуальную сферу.

Их отношения были радикально трансформированы: в распоряжении отца и дочери оставалась высококачественная плазменная панель с си-ди-плеером в спальне и игровой компьютер в кабинете. Теперь по пятницам Леон приносил парочку свежих дисков с мультиками и игрушками. А на день рожденья купил Эммочке шахматы — прекрасный экземпляр ручной работы из карельской берёзы и моржовой кости. Одиннадцать лет дочке — научит её играть, покажет королевский гамбит, сицилианскую защиту.

После ужина он преподал Эмми первый урок: введение; координаты игрового поля; названия и расстановка фигур; понятия хода, угрозы, удара, взятия; шах и мат. Девочка рассеянно слушала, пристально рассматривала фигурки, водила по ним пальчиком, а некоторые тянула в рот: ей почему-то хотелось лизнуть головку, не терпелось ощутить внутри себя костяную гладкость моржового клыка, согреть и засосать в себя папин подарок. Шахматы настолько увлекли Эммочку, что она взяла их с собой в постель и, грохоча доской, залезла с ними под одеялко, в свою кроличью нору, теперь опустевшую, так как отец с некоторых пор повадился ложиться в кабинете на диване.

Утром однако она была тут как тут. Папулечка, подвинься, — просвиристела ранняя птаха, ныряя к Леону под одеяло. Он же в ответ — вероятно, спросонья — оттолкнул её, как ужаленный: Сюда нельзя, запомни раз и навсегда! Как е-два — е-четыре! Эммочка встала, укоризненно покачала головой над спящим отцом и ангельским голоском сказала: Ну, не сердись… Хочешь, я принесу тебе кофе в постель…

Она пошла на кухню, включила чайник и достала из шкафчика банку с растворимым карт нуар. Тry to remember, — напевала Эмми вполголоса, отвинчивая крышку и накладывая коричневый порошок в папин чёрный бокал. Вода в чайнике уже зафырчала, обещая вскорости крутой кипяток для отменной пеночки. Затем она достала из аптечного отделения мамину домашнюю косметичку и нашла в ней блестящую конвалюту с таблетками счастья, которые Клавдия употребляла строго по назначению — когда чувствовала себя несчастной и подолгу не могла уснуть — по полтаблетки, чего хватало, чтобы обрести желаемое часов на десять-двенадцать. Сейчас в наличии было девять с половиной.

Эммочка, не владея вопросом, какого количества снадобья — по-видимому, нембутала — необходимо и достаточно для так называемого полного счастья, выдавила в чашку всё, что было. Кипяток как раз поспел, так что пеночка вышла на редкость. Для пущей пышности она разболтала содержимое ложечкой — взбила счастье доверху, пока оно не полезло через край, после чего поставила бокал на поднос и украсила натюрморт счастья парой миндальных пирожных.

На этот раз к спящему она подкралась бесшумно; до обоняния Леона сквозь сладость сна донеслась лёгкая горечь горячего кофейного аромата — та самая, что была обещана в одном из рекламных роликов. В одном из тех, что соблазняют раз и навсегда чем-то таким, от чего невозможно отказаться. Эммочка продолжала тоненько напевать трай-ту-ремембу — единственную строчку из песни, которую знают все, и которую сама она не забудет теперь никогда. Леон приподнялся на локте, протянул руку и взял пальцами бокал. Затем поднёс его к лицу и вдохнул запах счастья. Сделал маленький глоток, насладился им и сделал глоток побольше. С чувством выдохнув, он сказал: Добавь ложечку сахара, Эмми.

Дочь вприпрыжку, в одной пижамке с незабудками и босиком, принесла с кухни песок и подсластила. Налей себе тоже, — сладко зевая, предложил Леон. — И неси шахматы, продолжим, — добавил он, ощущая приход первой волны. Она послушно всё выполнила, пока он наслаждался своим Божественным коктейлем: принесла чашку кофе, шахматную доску и вывалила фигуры прямо на одеяло, отцу в ноги. Сможешь расставить всех по своим местам? — спросил отец. Эмми молча кивнула. — Давай, командуй. Я пока подремлю пару минут…

Он откинулся на подушку и тут же задышал покойно. Дочь принялась расставлять фигурки и, повторяя урок, нараспев декламировала: ладья — а-один, лошадка — бэ-один, слоник — це-один, — как будто убаюкивала папку. Выходило изумительно: его сознание уплывало плавно, как океанский лайнер отваливает от стенки причала — медленно и величаво. Весь личный состав находился на своих постах, выполняя отработанные должностные инструкции слаженно и чётко, — это была отличная команда, ведущая свой титаник строго по курсу, согласно предписаниям доктора, определившего цель плаванья: счастье.

Пассажиры судна уже начинали видеть на горизонте прекрасный мираж цвета пеночки капуччино, и этот нежный колер удивительным образом совпадал с небольшим затемнением, отмечаемым на больших губах маленькой девочки, ещё препубертатной, в преддверии перехода в новую фазу, к пубертату, когда в нежной промежности вдруг появляется лёгкая пигментация, как если бы на розовую невинность ангела вдруг упала первая едва заметная тень дьявольской участи сучки.

Эммочка перешла к чёрным: ладейка — а-восемь, лошадка — бэ-восемь, слоник — це-восемь, королевна — дэ-восемь… — Ошибка, — подумал штурман. — Ферзь любит свой цвет. Я же ей говорил вечером. Но тут же отмахнулся от этой мысли: Утро вечера мудренее. У него ещё была возможность свистать всех наверх, уведомить капитана, сменить курс, вернуться в порт приписки, исправить ошибку, но даль звала столь упоительно, гладь серебрилась так восхитительно, а пассажиры — по большей части пассажирки младшего и среднего школьного возраста — лепетали настолько обворожительно, что команда была единодушна: полный вперёд.

Капитан обратился к присутствующим с приветственной речью: Экипаж мой, слушай меня. Настал тот час, когда мы вышли в открытое море. Земли не видно — кругом один горизонт. И я провозглашаю Закон Горизонта: вы свободны. Галерное рабство отныне отменяется — кандалы, цепи, якоря приказываю сбросить за борт. Любите друг друга и будьте любимы. Попутного ветра вам, люди. Ибо любой ветер, ураган, шторм и штиль будет теперь вам попутен: цель достигнута. Цель не где-то далеко — она внутри каждого из нас. Аминь.

Дыхание Леона становилось всё ровнее и тише; часа через два оно было почти незаметно. Выражение его лица при этом приобрело черты возвышенной отрешённости, как если бы внутренним взором Леон наблюдал перестроения облаков на границе земли и неба, — такие лица изображают на иконах и фресках — казалось, ещё немного и вокруг его головы слабым светом замерцает золотистый нимб.

Эммочка к этому времени успела по глоточку вылакать свой капуччино и сгрызть оба миндальных пирожных. Шахматную доску с расставленными фигурами она водрузила на грудь отца, а сама села ему на ноги, подогнув под себя колени и, наблюдая, каким вечно молодым становится с каждым мгновением его лик, впала в своеобразную медитацию, слегка покачиваясь вперёд и назад. Шахматные фигурки она двигала произвольным образом, бормоча при этом что-то нечленораздельное, как то: не хочешь рокироваться, получишь у меня шах; а вот если ферзь рассердится, он тебе три мата поставит, в три этажа; не умеешь себя вести по-человечески, отдам тебя в жертву белому конному офицеру; а тебя вообще в плен возьму, солдатик.

Последние слова Эммануэль обратила к чёрной пешке с маленькой лысой головкой, которую заприметила ещё с вечера. Пососав костяшку губами, наигравшись с ней языком и основательно её обслюнявив, девочка засунула пленницу в пижамные свои штанишки, зажав тем местом, где сходятся лучами три её главные складки. Пешка при этом оказалась стоящей ровнёхонько на отцовском лобке. Дыхание Леона становилось всё слабее и реже, но тем чаще и настойчивее раскачивалась Эммочка, сидя верхом на его ещё тёплом теле.

Белый король медленно умирал, будто бы опрокинутый навзничь рукою невидимого гроссмейстера — он был уже безнадёжен под угрозой чёрной пешки, которая оказалась, увы, проходной.

* * *

(Продолжение завтра в это же время)

Метки: воспитание, девочка, дети, дочь, игры, инцест, лолита, любовь, мастурбация, нимфетка, онанизм, отец, препубертат, рассказ, сексуальность, смерть, эротика

Запись опубликована 31 мая 2010 в 01:47 и размещена в рубрике Новости. Вы можете следить за дискуссией на эту тему, подписавшись на RSS 2.0 .